«Нашла “Белизну” и хотела себя ею отбелить»

20-летняя Милана Назир по национальности узбечка. Почти всю жизнь она сталкивается с бытовой ксенофобией — «Холод» публикует ее историю

Милана Назир учится на экономическом факультете МГУ и преподает математику в онлайн-школе. Ей 20 лет, и 15 из них она живет в России. С раннего детства Назир сталкивается с неприязнью россиян. В апреле она решила написать об этом пост в инстаграме для своих друзей, но он широко разошелся и до сих пор репостится в соцсетях. По просьбе «Холода» Милана Назир рассказала о своем опыте бытовой ксенофобии в России, буллинге и психологических травмах, возникших из-за этого.

Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наш инстаграм и телеграм.

Весной я поделилась в инстаграме ссылкой на текст «Холода» о том, как в России живут национальные меньшинства. После этого друг мне написал, что «ксенофобии в России не существует, а неуважительно здесь относятся только к народам Северного Кавказа, которые слишком много себе позволяют». Я очень долго пыталась его переубедить: аккуратно, не навязывая свое мнение, — но в итоге мы ни к чему не пришли. Меня очень сильно расстроило, что даже мои друзья не понимают масштаба проблемы. Тогда я решила написать пост о том, с чем сталкивалась на протяжении всей жизни. Это было высказывание для ограниченного круга, моих подписчиков, но оно очень быстро разлетелось.

На нашу семью всегда косо смотрели

Я узбечка и на какую-то часть кыргызка. Родилась в Кыргызстане и жила там до пяти лет. Потом мама увезла нас вместе с сестрой и братом в Россию: в Кыргызстане мы жили в деревне с отцом, и он постоянно избивал маму. Один раз мама и сестра начали молиться, и в этот момент домой пришел пьяный отец. Его что-то выбесило — он подошел сзади и вылил на них ведро ледяной воды. Мама всегда хотела достичь чего-то большего, чем жизнь в деревне с отцом. Плюс уровень образования и жизни в Кыргызстане ниже, чем в России.

В первом–втором классе я особо не ощутила особого отношения к себе. А потом, когда я пошла в третий класс, мы переехали в Казань. Мне было тяжело общаться с одноклассниками. Например, девочки говорили, что не обнимаются со мной, потому что я грязная и воняю. Кричали мне вслед «Аллах Акбар», причем это делали ребята татары. Я знала, что у них в семье исповедуют ислам, и, почему они так делали в мою сторону, было непонятно.

Как-то раз мы стояли в очереди в столовую. Ко мне подошла девочка и, ничего не спросив, просто начала тереть меня. Я думала, что она решила подержаться за руки, и спросила, что она делает. А она ответила, что проверяла, грязная я или нет. После этого у меня возникло ощущение, что я действительно грязная и плохо моюсь. Тогда я могла мыться по три-четыре раза в день: мне казалось, что надо смыть с себя эту грязь. Один раз я нашла в ванной «Белизну» и хотела себя ею отбелить. Но, слава богу, мама пришла домой в этот момент — и очень сильно меня за это отругала.

Помню, что в автобусе на нашу семью всегда косо смотрели. Мама рассказывала уже потом, в моем осознанном возрасте, как люди чуть ли не в глаза ей говорили, что боятся, что она может у них что-то украсть. При этом мама у меня очень образованная женщина. Единственное, что она могла — это выйти из автобуса или отсесть куда-то подальше, чтобы просто не чувствовать этих взглядов. Она никогда не шла на прямую конфронтацию и понимала, что в России она — чужая.

После этого всего, все еще в начальной школе, я решила спросить у одноклассников напрямую, почему они со мной не общаются. Тогда я не понимала, что национальность может препятствовать общению. Мне сказали, что не общаются со мной из-за того, что я просто выгляжу не так, что у меня кожа смуглая и у них ощущение, что я не моюсь. После этого я закрылась и не заводила друзей.

В то время мама дала мне очень странный совет. Она сказала, что мне надо хорошо учиться, чтобы ребята у меня списывали и у них был стимул со мной подружиться. Но ничего про то, что со мной можно дружить, даже несмотря на мой цвет кожи и внешность, она не говорила.

Если ты сам про себя пошутишь, то люди больше так говорить не будут

После ситуации с «Белизной» мама все же, видимо, поняла, что все очень серьезно, и мы с ней стали много разговаривать про узбекскую культуру. Тогда я презирала все узбекское, думала, что, если меня не принимают, это что-то плохое. Мама всеми силами старалась объяснить, что нужно принять свою национальную идентичность и что в том, что я отличаюсь, нет ничего страшного. После разговоров с мамой я стала увереннее. Мы даже могли пройтись по улице и негромко говорить на узбекском.

В седьмом классе у меня появились первые подруги. Мне кажется, что примерно в этом возрасте я научилась отражать неприятные шутки. Если ты сам про себя пошутишь, то люди больше так говорить не будут — юмор стал моим защитным механизмом.

Но все равно я продолжала сталкиваться с неприязнью. Например, в Казани учительница по русскому языку занижала мне оценки: она говорила напрямую, что не может нерусской девочке поставить пять, когда у всего русского класса четверки. Когда я сдала ОГЭ после девятого класса на максимальный балл, она мне не поверила и спросила: «Ты хоть порог прошла?».

В восьмом классе я пыталась понять, почему у меня такая ненависть к себе: у меня была очень заниженная самооценка. Это касалось всего: внешности, характера. В итоге я пришла к выводу, что больше всего меня раздражает именно моя национальная идентичность. Я старалась найти ответ, почему я не могу в себе принять то, с чем родилась.

Я начала читать какие-то исследования на тему различия между национальностями. Например, может ли это отражаться на интеллекте. Очевидно, что нет, но я хотела в этом убедиться. Я находила статьи о том, как тяжело живется национальным меньшинствам в России, и начала чувствовать, что я не одна. Для меня это было очень важно. Также я не могла принять в себе повышенную волосатость на теле, но я поняла, что это не нужно лечить или убирать, с этим просто можно жить. Будто мне стало легче от того, что есть кто-то, кто тоже сталкивался с подобным. Начиная с этого момента, я окончательно перестала давать возможность людям надо мной смеяться.

В 11 классе учительница по мировой художественной культуре мне сказала, когда я постриглась очень коротко: «Милан, тебе, наверное, у нас очень жарко? Ты же с гор, у вас там другая температура». А на уроке, который был посвящен исламу, она все занятие смотрела на меня и постоянно спрашивала, все ли правильно написано, все ли корректно. Ближе к концу занятия она очень долго меня упрашивала прочитать молитву на арабском языке. На нем я не говорю, но некоторым арабским молитвам меня научили в семье. Я решила, что ничего страшного не произойдет, если я прочитаю одну, но, когда я это сделала, учительница сказала: «Мусульмане пытаются всех завербовать в свою религию», — а также что я — яркий пример этому. Правда, большинство одноклассников подошли ко мне после занятия и сказали, что такое поведение учительницы отвратительно.

Такие вопросы не задают преподавателям с русскими именами

На первом курсе университета — я учусь на экономическом факультете МГУ — мне нужно было отдать документы для общежития. В МГУ очень много студентов из Китая, и для того, чтобы избежать очередей, для них сделали отдельные кабинеты, где принимают документы. Когда я подошла к нужному мне кабинету, охранник мне сказал: «Студенты из Китая — в другую сторону». Я ответила, что не студентка из Китая и мне нужен другой кабинет. Тогда он сказал, что, пока не увидит паспорт гражданки России, он никуда меня не пропустит.

В прошлом году один из преподавателей в университете, я думаю, нарочно не хотел запоминать мое имя и постоянно называл меня Мадиной. Каждый раз я поправляла его, но это не помогало. Такое происходит постоянно.

Но в целом в университете ситуация стала гораздо лучше: у меня появились очень хорошие друзья и молодой человек — все русские, — которые меня поддерживают. Они уважительно относятся к моему опыту, интересуются моей культурой. Повлияло и то, что в конце 10 класса я попала в модельное агентство и на съемках я перестала ощущать себя какой-то неправильной в плане внешности.

Сейчас я работаю преподавателем математики в онлайн-школе. Перед началом обучения я провожу пробные занятия, и родители видят меня и мое имя. Бывали случаи, когда они очень недоверчиво со мной общались, спрашивали, откуда я, где учусь, как давно в России. Как мне кажется, такие вопросы не задают преподавателям с русскими именами. На это я стараюсь очень мягко реагировать, объясняю, что образование у меня хорошее и преподаватель я неплохой, но в случае, если есть какие-то сомнения, они могут выбрать другого.

Русские люди начинают понимать, что такое ксенофобия

Я хочу верить, что приняла свою национальную идентичность до конца. Я не уверена на 100 процентов, потому что в русской культуре неприязнь к другим народам как будто впитывается с молоком в матери, а я была выращена в этой культуре. Хочу я этого или нет, но, наверное, во мне все еще осталась внутренняя ксенофобия, которую я пытаюсь искоренить.

За 15 лет я не смогла почувствовать себя своей ни в России, ни в Узбекистане. Недавно я летела в Москву из Ташкента. В какой-то момент я поняла, что мне некомфортно из-за того, что большая часть пассажиров — узбеки. Весь полет я пыталась понять, с чем это связано, и пришла к тому, что у человека, выросшего в России, нацменьшинства вызывают страх и какое-то презрение. Даже если посмотреть новости: когда преступление совершает русский человек, его национальность не указывается, а когда преступление совершает человек другой национальности, об этом обязательно говорится.

Конечно, все ситуации из детства на мне отразились. Я могу увидеть комментарий с каким-то ксенофобным оттенком даже не у себя, а у другого человека на странице и сразу же применяю это к себе, потому что я к этому привыкла. Эти триггеры отсылают меня обратно в детство. Все это вылилось в то, что у меня очень низкая самооценка: я чувствую себя неуверенно во всех сферах. Как будто мне нужно доказывать, что я — человек, не просто по факту существования, а подтверждать это интеллектом, образованием или еще чем-то.

В последние месяцы стали чаще говорить о русофобии. Ее, как мне кажется, не существует, но русские очень остро воспринимают это явление. Когда начинаются такие разговоры, у меня возникает острое желание провести параллель и сказать: то, с чем сталкиваются они, — ничто по сравнению с тем, с чем сталкиваются национальные меньшинства в России. Очевидно, опыт сравнивать нельзя и обесценивать тоже нельзя, но одно дело, когда тебя ущемляют на территории, где ты живешь, другое дело — когда это происходит из какой-то другой страны и высказывания тебя напрямую не касаются. Я думаю, русские люди сейчас понемногу начинают понимать, что такое ксенофобия. Надеюсь, это поможет им стать более эмпатичными.

В борьбе с ксенофобией огромную роль играет репрезентация в кино, в медиа людей разной внешности. Очень важно объяснять детям, что люди — разные. Если ребенок понимает, что отличаться — это нормально, то я сомневаюсь, что он будет позволять себе подобные высказывания во взрослом возрасте.