«Это полная клевета»

Как выдающегося немецкого искусствоведа Герварта Вальдена допрашивали в Москве по делу о шпионаже в 1941 году. Фрагмент книги

В издательстве Garage вышла книга Зинаиды Бонами — музееведа и бывшего заместителя директора ГМИИ имени А. С. Пушкина по выставочной деятельности и международным связям — «Герварт Вальден — куратор нового искусства. Жизнь и судьба». Герварт Вальден (1878–1941) — немецкий галерист, художественный критик, выдающийся исследователь экспрессионизма, футуризма и дадаизма, а также основатель интернационального художественного движения «Штурм». Книга Бонами — первая его биография на русском языке. В 1930-е годы Вальден, состоявший в Коммунистической партии Германии, уехал из Германии в СССР, где преподавал и изучал авангард. В 1941 году его арестовали, в октябре того же года он умер в тюрьме в Саратове — за неделю до вынесения приговора. С разрешения издательства «Медуза» публикует фрагмент книги, в котором описаны допросы критика на Лубянке — и последовавшие за этим события.

Протоколы допросов Герварта Вальдена, доставленного 13 марта 1941 года из гостиницы «Савой» на Рождественке в находившуюся совсем близко внутреннюю тюрьму на Лубянке, не оставляют сомнений — досье на него собиралось давно, сведения годами накапливались из различных источников, в том числе они касались периода жизни в Германии. Его спрашивали, например, не посещал ли он Россию до революции, а такое намеренье у него и в самом деле имелось.

Информация могла исходить только из самого близкого окружения Вальдена, куда в 1910-е годы входили преимущественно художники, литераторы, журналисты. Согласно исследованию Майкла Дэвида-Фокса, перед приглашением любого иностранца в СССР ВОКС непременно проверял его на наличие компрометирующих свидетельств. Собранные по итогам визита материалы, включая записи бесед и отчеты гидов, особенно если это касалось негативных суждений гостя об увиденном в Советском Союзе, передавались в ОГПУ.

Стоит ли ожидать, в таком случае, что молва, окутавшая Вальдена и его галерею после Первой мировой войны, не стала достоянием советской госбезопасности? Слухи могли быть почерпнуты из художественной среды, из берлинского торгпредства, с которым сотрудничал Вальден, из немецкой секции Коминтерна. Собственно, в руководстве Коммунистической партии Германии его предупреждали, что ОГПУ располагает кое-какой информацией о его прошлых связях, но это, однако же, не повлияло на решение Вальдена переехать в Советский Союз.

Вопрос: Вы арестованы за шпионскую работу на территории СССР.

Ответ: Меня никто не может обвинить в том, что я вел какую-либо антисоветскую работу.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 марта 1941 года

Впрочем, начальная стадия дознания, когда следователь скрупулезно выспрашивал у арестованного о всевозможных деталях его жизни в Германии, партийных связях и тому подобном, создавала впечатление, что такая информация могла понадобиться, скажем, для агентурной работы СССР за рубежом. Без внимания следствия не остается и тот факт, что у Вальдена имелись родственники в нейтральной Швеции.

Вопрос: За период пребывания в Советском Союзе вы когда-нибудь выезжали за границу?

Ответ: Летом 1935 года с разрешения немецкой секции Коминтерна вместе со своей женой Эллен Борк выехал в Швеции к своей сестре Гертруде Шласберг. Моя поездка обусловлена тем, что я не мог в Москве заказать очки, соответствующие моему зрению, а мои единственные, привезенные из Германии, я разбил.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 16 апреля 1941 года

Как технически проводились допросы Вальдена, страдавшего сильной близорукостью, если учесть, что после ареста у него изъяли очки, с определенностью сказать сложно. Известно, что от обвиняемых (ввиду особой загруженности следователей НКВД в годы массовых репрессий) нередко требовали письменного изложения биографии, которую затем уже превращали в протоколы допросов.

Мог ли Вальден из-за проблем со зрением самостоятельно писать? Говорил ли он по-русски или же все-таки по-немецки? В протоколах его дела есть немногочисленные исправления, внесенные в русскоязычный текст, судя по всему, его собственной рукой. Кроме того, каждый из протоколов подписан им по-русски, одной фамилией, без имени. В дело вшит, кроме русского, и немецкий текст одного из допросов. Рассказывая о своей поездке в Швецию в 1935 году (для него это последнее свидание с матерью), Вальден дает понять следователю, что не только добровольно вернулся в Москву, но и приложил для этого немало усилий.

Ответ: При выезде из Швеции я встретил ряд трудностей, так как на обратный въезд визы я не получал. Я вынужден был прибегнуть к помощи ЦК компартии Швеции, которая ходатайствовала перед Коминтерном и ЦК ВКП (б) о разрешении вернуться в Советский Союз.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 16 апреля 1941 года

А мог ли он не возвращаться? К тому времени в Москве уже начались большие политические процессы. Не исключено, что там оставалась его двухлетняя дочь Зигне.

В этом, возможно, и состояла иезуитская логика тех, кто санкционировал выезд Вальдена. Впрочем, «слепота западных интеллектуалов, без сомнения, является одной из самых сложных загадок в истории политики и интеллектуальной жизни ХХ века», — замечает Дэвид-Фокс. Вальден, между прочим, и сам сказал об этом: «В буржуазных странах очень многие наивны в своих политических взглядах. Их политическое мировоззрение романтично».

24 апреля 1941 года следствием была проведена очная ставка между Вальденом и Борисом Акимовым, ранее уже признавшимся в шпионаже. Обращает на себя внимание, что Вальден не сразу опознает Акимова. Он крайне близорук, но только ли в этом дело? Алексей Акимов, знакомившийся со следственным делом своего отца, нашел там подтверждение того, что во время допросов на него воздействовали физически. Скорее всего, Вальден встретился с сильно избитым человеком: он уточняет, что может опознать Акимова лишь «по росту и по размеру».

Вопрос Вальдену: Что именно вы хотите скрыть от следствия?

Ответ: Мне нечего скрывать.

Вопрос Акимову: Что же скрывает Вальден?

Ответ: Вальден скрывает действительный характер наших встреч, так как они имеют прямое отношение к моей шпионской работе.

Протокол очной ставки между Борисом Акимовым и Гервартом Вальденом, 24 апреля 1941 года

Длившаяся более двух часов очная ставка результатов для следствия не принесла. Вальден яростно отвергал обвинения. В ходе перекрестного допроса он вновь и вновь повторяет: «Я решительно отрицаю показания Акимова». Более того, своей рукой делает в протоколе вставку: «Это полная клевета».

Очевидно, что твердость Вальдена производит сильное впечатление на Акимова. Перед ним — немолодой (Вальден старше Акимова на 20 лет) и уж точно не слишком физически крепкий человек. Но обладавший незамутненным интеллектом и исключительной внутренней твердостью. Акимов будто бы возвращается к реальности из тюремного морока. На прямой вопрос Вальдена, как именно он привлек его к шпионажу, Акимов отвечает невнятно, признав, что Вальден лично в его вербовке не участвовал. На этом очную ставку поспешили прекратить. Алексей Акимов впоследствии напишет: «Папино пребывание в заключении можно условно разделить на два этапа. Первый: дача показаний — сломленный человек. И второй: отказ от всех показаний, борьба за себя — человека».

5 мая 1941 года следствие, так и не добившись от Вальдена желаемых признаний, продлит его арест и пребывание под стражей. В протоколах майских допросов вновь и вновь повторяются слова: «Я говорю правду. Никакой антисоветской шпионской работы я не проводил».

Перелом наступает 13 мая, допрос ведется на русском и немецком языках (с переводом) майором госбезопасности Львом Шварцманом, известным участием в процессах против Михаила Кольцова, Всеволода Мейерхольда и других видных деятелей советской культуры.

Зафиксировано время проведения допроса: с 12:30 до 15:00, хотя в его протоколе воспроизводится всего-то несколько фраз. В начале Вальден говорит: «К своим показаниям на очной ставке 24 апреля 1941 года прибавить ничего не имею». О том, что происходит между первым и вторым вопросом следователя Шварцмана, можно лишь догадываться. Допрос прерывается. Вальден просит дать ему возможность подумать, чтобы «показать всю правду» и «восстановить все факты».

Из протоколов его последующих допросов очевидно: пытаясь защититься от применения к нему физической силы и, возможно, выиграть время для дальнейшего сопротивления, он просто-напросто «монтирует» шпионскую историю, составляя ее из разных фрагментов реальности. В многословном повествовании, в которое пускается Вальден, намеренно много абсурда.

Он строит фабулу шпионского сюжета подобно тому, как это делает писатель или драматург, наделяя функциями агентов иностранной разведки мельком встреченных им в Москве иностранцев и переводя в регистр шпионских абсолютно бытовые разговоры. Был ли он полностью корректен, упоминая имена своих так называемых советских информаторов, чего от него добивались на допросах? Насколько можно судить, им названы лишь те из знакомых, кто к этому моменту подвергся репрессиям, многие из них уже лишились жизни.

Черты правдоподобия выстроенный Вальденом рассказ обретает лишь потому, что в нем присутствуют реальные обстоятельства, которые, без сомнения, составляли многие годы «комплекс вины» для него самого, а именно — участие в германском агитпропе времен Первой мировой войны. Шлейф отношений с людьми из германского МИДа и полицейского управления, в какой-то мере случайных, в какой-то мере вынужденных во имя поддержания на плаву предприятия «Штурм», тянущийся за ним и в послевоенное время, привел к дискредитации заслуг Герварта Вальдена в художественном мире. Он тяготился этим. Дело касалось моральной ответственности, предания идеалов революционного искусства, но отнюдь не шпионажа.

Всплывшие на допросе в НКВД детали коррелируют с документами, обнаруженными десятилетия спустя в архиве германского МИДа, что послужило основанием для некоторых западных исследователей использовать в отношении Герварта Вальдена ярлык немецкого агента. Чтобы избежать легковесных суждений по этому поводу, особенно на фоне его трагической судьбы, следует, на наш взгляд, отнестись со всем вниманием к сказанному им самим. Тем более что другого случая публично объясниться по этому поводу ему уже не представится.

Вопрос: Когда и где вы были привлечены к сотрудничеству с германской разведкой?

Ответ: В 1916 году меня привлекли к выполнению специальных заданий Министерства иностранных дел Германии.

Вопрос: Вы числились официальным сотрудником МИД Германии?

Ответ: Нет, с министерством я сотрудничал с определенной целью. В иностранной (датской) печати я должен был вести пропаганду в пользу Германии.

Вопрос: Вы сами предложили свои услуги?

Ответ: Нет, к этой работе меня привлек руководитель центрального бюро иностранной службы, генеральный консул Тилл.

Вопрос: Покажите подробно об обстоятельствах установления связи с министерством иностранных дел?

Ответ: В 1914 году из пацифистских убеждений я отказался подписывать составленное видными деятелями науки, литературы и искусства Германии манифест, в котором Германия объявлялась невиновной в начале мировой войны. В конце 1914 — начале 1915 года ко мне обратился сотрудник редактируемого мной журнала «Штурм» Адольф Кноблаух с предложением сотрудничать с учрежденным в Берлине частным бюро по снабжению прессы нейтральных стран благожелательными для Германии статьями на языке этих стран. Кноблаух напомнил мне, что пора выполнить долг перед отечеством.

Затем он предложил мне с помощью моей жены — шведки переводить с немецкого на шведский статьи, отбираемые сотрудниками бюро. За обычную плату я взялся за переводы статей на шведский язык. В январе — феврале 1916 года «частное» бюро легализовалось и превратилось в филиал Министерства иностранных дел, именуемый «Центральное бюро иностранной службы». Летом генеральный консул Тилл предложил мне развернуть в Дании полезную для Германии работу, воспользовавшись своими связями среди датских журналистов.

В полицай-президиуме советник Геннинг вручил паспорта для меня и моей жены. Поездка в Данию (Копенгаген) оказалась неудачной. Несмотря на мои попытки воздействовать на редакцию газеты «Политикэн», ни редактор, ни даже карикатурист не дали согласия выступить в благожелательном для Германии духе. О неуспехе я доложил Тиллу, который был этим раздосадован.

Протокол допроса Герварта Вальдена, 14 мая 1941 года

Даже если масштаб и результаты своего участия в работе германского военного информационного центра в период Первой мировой войны были не до конца раскрыты Вальденом на следствии, повторим, к антисоветской деятельности все это отношения не имело.

Давая сегодня оценку тем событиям, нельзя сбрасывать со счетов противоречивость позиций членов движения «Штурм» в начале войны: «поражающий энтузиазм, добровольный массовый уход на фронт десятков экспрессионистов настолько же характерны для августа 1914 года, насколько и уклонение от мобилизации, и нелегальная жизнь или поспешное бегство в Швейцарию». Связь культуры с политическим пиаром, так называемая культурная дипломатия, ставшая будничной в наши дни, в начале ХХ века лишь зарождалась. Германия в этом отношении следовала примеру Франции.

Советские чиновники, как мы уже знаем, также не преминули воспользоваться способностями Вальдена по части пропаганды с помощью искусства. Показаний Акимова Вальден так и не признал, чем, вероятно, сильно помешал планам НКВД, нацеленного на раскрытие крупного дела о подрывной организации. А на допросе 3 июня заявил, что его разведывательная работа была фактически свернута в августе 1939 года, после заключения договора о дружбе и ненападении между СССР и Германией.

Была ли у Вальдена хоть какая-то надежда на спасение? Похоже, он не терял главного, того, что называется немецким словом mut, отваги, способности бороться. Все изменила начавшаяся 22 июня война. В середине июля подследственных Акимова и Вальдена этапировали в Саратов.

Заключительные протоколы допросов в деле Вальдена датированы 5 и 11 августа 1941 года. Свидетелем того, что творилось тогда в саратовской пересыльной тюрьме, стала Тамара Акимова. Тюрьма «еще екатерининской постройки была рассчитана на содержание двух тысяч заключенных, осенью — зимой 1941-го ее загрузили более чем сорока тысячами зеков. Голод был такой, что трупы умерших голодной смертью заключенных складывали штабелями, как дрова, во дворе тюрьмы».

15 августа 1941 года следствие в отношении Вальдена было прекращено. Приговор должен был вынести закрытый Военный суд 2 ноября. Буквально накануне тюремный врач засвидетельствовал смерть заключенного Герварта Вальдена. Это случилось 31 октября 1941 года.

Много лет спустя Алексей Акимов напишет об отце, показания которого легли в основу обвинений против Вальдена: «И вот в этой тюрьме с папой что-то происходит. Ни вы — потомки мои, ни я никогда не узнаем, чем было это „что-то“. Он укрепился духом и отказался от всего того, чем себя оговорил. Что подвигло его на это? Начавшаяся война? При зрелом размышлении мне кажется, что этого явно недостаточно для преодоления того страха, который связан с тюремным опытом. Может быть, встреча с каким-то человеком — носителем Духа подвигла его».

Кто мог стать для Бориса Акимова таким человеком, встреченным им в саратовской тюрьме, достоверно уже не узнать. Но вот только кажется, что им был именно Герварт Вальден. Ведь он и в самом деле был носителем Духа. А как еще назвать того, кто смог расслышать еще неведомый никому гул времени, звук наступавшего железного века, вознесшего и бесследно поглотившего его самого? Восстановление честного имени Герварта Вальдена в Советском Союзе произошло через четверть века после его гибели. В 1965 году было признано, что в деле имел место оговор, а так называемая агентурная информация о нем не содержала каких-либо конкретных фактов.

В связи со смертью владельца и отсутствием доверенности на получение его вещей, ценностей и книг кем-либо еще, опись имущества, изъятого у Вальдена при аресте, в январе 1943 года была отправлена в архив НКВД. Что же стало с самими вещами, а главное — так называемым архивом Вальдена, осталось загадкой. Вероятнее всего, навсегда.