Original Material
Жизнь под бомбежками в Белгороде
Как живут под бомбежками в Белгородской области
Кратко
Весной завхоз детской школы искусств из Белгородской области Ольга Гаркушова проводила мужа на войну. Летом ей сообщили, что он убит, но официально погибшим не признали. Ольга отказывается верить в гибель мужа и вместе с директором школы Оксаной Вакуленко пытается разузнать о его судьбе. Владимир Севриновский съездил в приграничное село и рассказывает, как местные жительницы ищут пропавшего солдата и с чем им приходится сталкиваться на этом пути. Это совместная публикация «Черты» и «Людей Байкала».Противоречивые чувства
Дороги в Грайворонском районе Белгородской области пестрят указателями на Харьков и Сумы. Жители постарше вспоминают: «Белгород раньше был провинциальный городишко, учиться ездили в Харьков». Вплоть до 2014 года россияне из приграничных районов ремонтировали автомобили в Украине, а украинцы закупались дешёвым бензином в России. Здесь много смешанных семей, на улицах звучит суржик.
Утром 24 февраля 2022 года завхоз Ольга Гаркушова позвонила начальнице, директору школы искусств села Головчино Оксане Вакуленко: «Оксана Викторовна, война началась!»
Та распахнула окно и услышала выстрелы. Российские войска шли через село в Украину.
Оксана на всякий случай велела сотрудникам собирать вещи, но к обеду все же поехала на работу. Муж Ольги, Андрей, привычно хлопотал по хозяйству. Бывший военный, уволившийся из армии в голодные девяностые, в школе чинил поломанное, чертил, считал и даже работал сторожем. Дети Оксаны давно разъехались, и она относилась к Андрею и Ольге по-матерински. Всем троим было страшно, а главное – непонятно.
– Такие противоречивые чувства были. Поначалу: как это так, моя страна… – вспоминает Оксана Вакуленко. – Потом стало раскладываться по полочкам. Мы с 2014 года похихикивали: ой, хохлы какие-то рвы роют, обороняются от нас. А они не оборонялись. Они готовились.
Нащупать твердую почву под ногами помогла подруга из ДНР: она убедила Оксану, что иначе было нельзя. И женщина успокоилась. Благо, вскоре стало не до этических проблем: через село шел нескончаемый поток российских войск. Снабжались они неважно, и жители помогали солдатам. Кормили голодных даже противники войны – таких, по оценкам Оксаны, в селе около трети.
– Неважно, за ты или против, – уверена Оксана. – Это наши дети. Им надо помогать. Домашним побаловать, носочки тепленькие…
Взрывы грохотали где-то далеко, в Украине. Оправившись от потрясения, сельчане постепенно вернулись к привычной жизни. Но 19 апреля война пришла и в Головчино.
– Стреляли по рембазе. Кассетные – это так страшно! – вспоминает Оксана.
Дом Андрея и Ольги почти не пострадал. Обошлось дырой в заборе и царапинами на стенах. А мать Андрея чудом осталась жива: осколок пробил окно и застрял в матрасе кровати. Ольга до сих пор хранит щербатый кусок металла, покрытый оплавленной зеленой тканью. Она убеждена, что именно в тот день Андрей решил отправиться на войну.
Вояка по натуре
Школа искусств крупного села Головчино пуста. Из-за бомбежек дети учатся дистанционно. Рядом с празднично сияющей радугой в центре холла висят инструкции, что делать при обстреле и обнаружении мин «Лепесток». 3 октября в 300 метрах от школы погибла женщина. Теперь учителя сами ходят по домам подростков: тяжело учить музыке по интернету. Детей готовят к участию в конкурсах – тоже дистанционных.
В зале для рисования над запылившимися мольбертами висят глиняные солдаты: с парашютом, с орденами, со старушкой-матерью… Дети их вылепили еще до войны. В школе бережно хранят фотографии Путина: он был здесь в 2011 году на форуме сельской интеллигенции. Почти ничего не сказал, больше расспрашивал.
Оксана Вакуленко – дородная, крепкая женщина 56 лет с монументальной копной светло-русых волос — сидит, как школьница, за партой рядом с пианино. Рядом — Ольга, круглолицая брюнетка лет сорока.
Муж не сказал Ольге о планах пойтина войну. Но она сразу заподозрила неладное. Когда Андрей неожиданно съездил в Белгород, жена догадалась — был в военкомате.
26 апреля Ольга праздновала на работе день рождения. В разгар поздравлений зазвонил телефон. Увидев номер мужа, Ольга почувствовала: ее ждут не пожелания счастья и не шикарный букет, который супруг всегда дарил на праздник. Разговаривать она вышла в коридор.
– Заходит Оля, на ней нет лица. Говорит, что Андрея забирают на СВО, – вспоминает Оксана.
Директор тут же бросилась звонить в администрацию Головчино — подумала, что началась мобилизация. Как в Великую Отечественную, когда на фронте погибло более 12% жителей села. Но Андрей записался добровольно. Сперва не брали — возрастной, 43 года. Он настоял на своем.
— Я к нему домой, слезы душат, — рассказывает Оксана. — «Ты что наделал?» Он в ответ: «Викторовна, я не могу по-другому. Устал сидеть под обстрелами, бояться, прятаться. Все будет хорошо. Я обязательно вернусь. Воевать должны мы, взрослые мужики. А молодые должны рожать детей».
Слезы и уговоры ни к чему не привели.
— Он по натуре вояка, — говорит Оксана. — Патриотизм у него не мнимый. Должен защищать Родину — и все. Поставил перед фактом: завтра уезжаю.
Ольга открывает на телефоне фотографии Андрея. Спортивный, коротко стриженый мужчина средних лет улыбается, обнимая жену. Мускулистый торс обнажен, на шее — серебряная цепочка. Ольга гладит ее пальцем. На следующем снимке — крупным планом запястье мужа с дорогими часами. Однажды Андрей оказался на месте автокатастрофы и спас из горящей машины мать с ребенком. Отец женщины приехал в Головчино и подарил ему часы. Андрей их надевал только по особым случаям. С этими часами и цепочкой 27 апреля он ушел на войну. За семьей оставил присматривать друга.
— Настоящий мужчина. Герой нашего времени, — восхищается мужем Ольга.
До 3 мая Андрей тренировался на полигоне в Валуйках и каждый день звонил жене. Утром 4 мая позвонил в 7 утра и сказал, что уезжает. На вопрос, куда, ответил — «за ленточку». Так военные называют границу с Украиной. Оттуда Андрей звонил еще 16, 20 и 23 мая. И больше на связь не выходил.
«Его убили. Смиритесь»
С конца апреля сельчане стали привыкать к бомбежкам. Головчино, по их словам, обстреливали из градов и минометов. Оконные стекла угрожающе дребезжали, жители заклеивали их крест-накрест пленкой или малярным скотчем. Администрация оплачивала ремонт, когда он был возможен, и переселила людей из двух разрушенных домов.
Снаряды ложились близко к военным объектам. Теперь технику старались перегонять ночами, а по району поползли слухи о наводчиках, тайком передающих координаты врагу. Подозревали антивоенно настроенных жителей, но еще больше — украинских беженцев, наводнивших Белгородскую область. Более шести сотенразместилисьв ПВР, другие селились у родственников и знакомых.
— Зря им разрешают здесь оставаться, — качает головой Оксана. — Один едет с чистым сердцем, а другой… Мы же Россия, страна добрая. Всех готовы обогреть, но многие этим пользуются, преследуя свои гадкие интересы.
Впрочем, она сама приняла на работу беженку — русскоязычную жительницу Украины. Родня вывезла ее из-под бомбежек в Грузию, но там женщина не прижилась. Все казалось ей чуждым. То ли дело Россия — тем более, от ее разрушенного украинского дома до Головчино всего несколько десятков километров. Поселилась женщина у Ольги. По словам Оксаны, беженка — самая счастливая жительница села. Пока остальные боятся обстрелов, она лишь пожимает плечами — на родине было гораздо хуже.
27 июля, когда у Андрея должен был закончиться трехмесячный контракт, с Ольгой связался доброволец из соседнего района. Он сообщил, что 3 июня Гаркушов погиб — сгорел в БМП. Оксана и Ольга принялись писать во все инстанции — в Минобороны, военную прокуратуру, военкомат. Ответы приходили противоречивые: числится на СВО, числится безвестно отсутствующим… Наконец, Ольге предложили приехать в военную часть — чтобы переоформить на нее зарплату Андрея.
— Нас привезли в клуб, — вспоминает Ольга. — Солдатик предложил чай-кофе. Ждем, никто не выходит. Думаю, пойду посмотрю, что в части есть.
Она наткнулась на комнату, где висели траурные портреты солдат. Даты рождения под ними были разные, дата смерти — общая. 3 июня. С одного портрета на нее смотрел ее муж Андрей.
Что было дальше, Ольга рассказывает с трудом, часто сбиваясь. Она нашла командира, но тот ничего не объяснил. Часть даже не сообщила в военкомат, что Андрей пропал. Потом она зашла к заведующей клубом Ольге Николаевне, которой поручили общение с родственниками солдат. Та сказала в лоб: «Его убили. Смиритесь».
— Почему же вы раньше молчали? — возмутилась Ольга. И услышала в ответ:
— Чтобы вы с 3 июня выносили мне мозг, где тело?
На вопрос, будут ли искать Андрея, завклубом пожала плечами: «Мы не обязаны».
Ольга сумела добиться одного — при ней портрет мужа сняли со стенда с убитыми и порвали. Она решила — раз военные его не ищут, придется найти Андрея самостоятельно. А заодно и трех других бойцов его экипажа, которые числятся погибшими. В траурной комнате Ольга успела сфотографировать портреты и записать имена: Роман Стекольников, Максим Кицына и Егор Храмцов.
Родственники
Мать Максима Кицыны отыскалась в Астрахани. Она была уверена, что ее сын ни за что бы не сдался в плен. В части подтверждали, что «безумный Макс», как его прозвали сослуживцы, скорее подорвал бы себя гранатой. Как ни странно, это лишь укрепило веру родственников, что Кицына и на сей раз выпутается — он постоянно выходил целым из разных передряг. Сестра Егора Храмцова, тихая девочка из алтайского поселка, самостоятельно искала брата в интернете. Откликнулся лишь мошенник, попытавшийся под видом украинского командира развести ее на деньги. Отец петербуржца Романа Стекольникова огорошил Ольгу известием, что сын ему звонил 5 июня, через два дня после предполагаемой гибели. Вскоре отец перестал отвечать на сообщения. Остались одни женщины.
Они вышли на лейтенанта, который 3 июня был в одном БМП с их родственниками. По его рассказу, всего там было шесть бойцов. Они приняли бой в селе Вернополье, на территории, контролируемой ВСУ. В машину попал снаряд, сдетонировал боекомплект. Выскочить успели только один солдат и сам лейтенант, но ему опалило глаза. Это дало надежду — слепой, в гуще боя, он мог не заметить, как сослуживцы спаслись.
Шли месяцы. Женщины находили все новых свидетелей, но ясности не прибавлялось. Ольга Николаевна после скандальной встречи с женой Андрея получила выговор — и теперь утверждала, что «90 процентов они в плену». Такую перемену завклуба объясняла тем, что тела постоянно обменивают. Пацаны, по ее словам, были бы в иерархии мертвецов особо ценными, поскольку они — кадровые военные. Ольга Николаевна утверждала, что у ВСУ тела российских солдат в дефиците, они даже разрывают могильники. Если трупов нет, значит, ребята, скорее всего, живы.
Тела и пленные для обмена в изобилии появились в сентябре, когда российская армия в беспорядке отступила из-под Изюма. Поредевшие, потрепанные войска возвращались через тот же Грайворонский район. И вновь его жители, вне зависимости от убеждений, вышли помогать «нашим детям». Солдаты хлебали борщ и задавали сердобольным сельчанкам лишь один вопрос: «Зачем все это было?»
Оксана не знала, что ответить. Мысль, что Путин втянул Россию в длительную войну по ошибке, она отвергала: «Если мне, простой жительнице дальнего района, было очевидно, что Украину не захватить так же легко, как Крым, что же говорить о советниках президента!» Телевизор ответа не давал — смотреть на Соловьева и Скабееву ей было тошно. Оксана считает их низкосортными пропагандистами вроде тех, кто «промыл мозги украинцам, напитав их ненавистью к России». Женщина рассказывает, что ей хотелось бы послушать умных и честных людей, которые все разложат по полочкам и объяснят, почему и нападение, и отступление — результат мудрого расчета или хотя бы секретного сговора. Да где их взять!
Заглушая собственные сомнения, Оксана пыталась учить школьников «с еще большим упором на патриотическое воспитание», без излишнего «углубления в европейские ценности». И так уже иные родители с подозрением смотрели на радугу в фойе. Нет ли в ней неподобающих намеков?
— Если у меня, взрослого человека, в голове такая кашица, что же у детей? — всплескивает руками Оксана. — Их же надо направлять. Должна быть какая-то идеология. Вера во что-то хорошее, светлое.
В поисках опоры Оксана вспоминала счастливое детство в советском военном городке, былую уверенность в завтрашнем дне.
— А сейчас? — задавала она риторический вопрос.
Ясно было одно — теперь, когда армия отступила далеко от Вернополья, искать пропавших еще сложнее. Обращаться к украинцам Оксана и Ольга не хотели — «мало доверия». Кроме того, они были уверены, что и упрямый Андрей, и, тем более, «безумный Макс» в плену будут молчать. А их документы и личные вещи остались в штабе.
Крайняя точка
3 декабря, в День Неизвестного солдата, Оксана и Ольга поехали возлагать цветы к мемориалу в Грайвороне. Это маленький уютный городок с населением около 6 тысяч человек. Примыкающее к нему село Козинка упирается в границу так, что, по рассказам местных жителей, при демаркации один дом остался в России, а сарай возле него — в Украине. До Лукашовки, ближайшей украинской деревни, от Козинки около 500 метров.
На столбах вдоль дорог — опустевшие аистиные гнезда, деревья — в темных спутанных клубках омелы. У мостов выставлена охрана. Городской музей встречает посетителей буквой Z в цветах георгиевской ленты, однако дальше, в залах, совсем другая война. На плакате «Единый удар по единой цели» Гитлер скорчился под могучим кулаком с красной звездой, британским и американским флагами. На отдельном стенде — украинские костюмы с постановки пьесы «Наталка Полтавка». Библиотека на улице Мира блестит новенькой, недавно восстановленной крышей. В нее попала бомба. Говорят, что с украинского дрона.
В парке из динамиков гудит: «Просыпаемся мы, и грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны». Грайворонцы по очереди кладут красные гвоздики на темный гранит. Глава администрации Геннадий Бондарев стоит возле памятника, широко расставив ноги и сжав могучие кулаки. Слева от него венок с российским триколором, справа — в форме пятиконечной звезды.
— Наши ребята и сегодня гибнут. Пять грайворонцев мы уже похоронили. Но это не зря, — он с трудом подбирает слова. — Мы должны быть достойны тех смертей, которые когда-то наши деды кому-то отдавали, чтобы мы здесь стояли и отдавали дань памяти нашим солдатам, нашим россиянам. Задача у нас одна — выстоять, победить в этой нелегкой, абсолютно для многих непонятной ситуации, но она является до сумасшествия справедливой.
У старика, слушающего главу администрации, дрожат губы.
— Без СВО не было бы нас, — повышает голос Бондарев. — Сегодня наш район — это начало нашей России. 83 километра государственной границы, которые у нас есть — форпост, рубеж, через который есть планы навредить.
Он заверяет, что сухопутного вторжения украинцев не допустят, но «небо — это совершенно другая война», и заранее предупредить о бомбежках невозможно.
— Все будет нормально, Андрей найдется, — ободряет Ольгу закутанная в желтый платок чиновница с длинной челкой бронзового цвета. Вздыхает:
— Все российские регионы живут в радости, а мы…
Заметив наведенную на нее камеру, она заговаривает совсем другим, распевным голосом:
— Я живу здесь триста лет. Потому, что здесь жили мои предки. Это наша земля, и мы сделаем все, чтобы она осталась нашей. Сейчас у нас даже дети знают, какой летит снаряд. Мы здесь, мы Россия, мы крайняя точка. Нас держит на земле наша вера православная. В Грайвороне нет ни одного человека, который бы не верил в Господа нашего, в его силу, в покров пресвятой Богородицы. В ангелов, которые нас хранят.
Кровавая Пасха
В церкви потемневшие иконы, уютный запах ладана. Ольга ставит свечку за здравие мужа. Недавно Андрей явился ей во сне и сказал: «Не верь никому, я живой».
— Ухаживал — то в окошко постучит, позовет на свидание. То просто встретит меня. Такой был оригинальный, — Ольга осекается. — Не могу говорить о нём в прошедшем времени. Он был, есть и будет. Всегда.
Язычок пламени над свечой вздрагивает от дуновения ветра.
— Недавно был интересный случай, — священник обращается к Ольге как к давней знакомой. — Рядом с некрещёным человеком взорвались две растяжки. Двое погибли, а он невредим. Приехал в отпуск, принял крещение. И опять ушёл “за ленту”. Для чего Господь его хранил, некрещеного?
Батюшка ещё молодой, с легкой проседью в густой бороде. Он вырос рядом с границей, в его речи проскальзывают украинизмы. В Харькове у него близкие родственники. По его словам, с началом войны прихожане зачастили в храмы, как на Пасху. Он едва успевал пополнять тетрадку, озаглавленную «Воины». Потом поток схлынул. Снова в церковь почти никто не ходит, и ему непонятно, что делать с этим списком. То ли молиться за здравие, то ли за упокой. Брат по вере, монастырский священник, говорил про таких: «Они между небом и землей, ни живые, ни мертвые».
— Все врут, и украинская пропаганда, и Конашенков. Я ведь вижу, сколько зашло, а сколько вернулось!
Батюшка награждает спикера Минобороны Игоря Конашенкова нелестным эпитетом. Как и Оксана, священник говорит, что мечтает услышать от государства честное объяснение ситуации. А пока остаётся уповать на изречения святых отцов.
— Сказано в пророчестве: сперва будет кровавая Пасха, потом голодная, а после неё — победная.
Кто именно победит, у батюшки сомнений нет. Но главное чудо, которым он восхищается в разговоре с Ольгой — совсем не о победах над украинцами.
— Ехала мимо нас колонна танков за ленточку, — рассказывает священник. — У одного лопнула гусеница. Местные столпились, помогают. Танкист суетится. Без толку. Так и ушли без него.
Глаза батюшки расширяются от восторга и благоговения.
— Должно быть, святая мать у этого мальчика-танкиста. Отмолила сына у смерти.
— Многие погибли, — тихо говорит Ольга.
— Господь пополняет войско ангелов, — наставительно отвечает батюшка.
3 июня
— Мы зашли в тупик, — говорит Оксана. — В части текучка кадров. Едва кто-то вникнет, как уходит на СВО.
Месяцы поисков, десятки свидетельств — и по-прежнему ни живого Андрея, ни тела. На Ольгу переоформили армейскую зарплату мужа – 39 тысяч рублей в месяц, без каких-либо боевых надбавок. Она просила штаб вернуть личные вещи. Документы прислали. Цепочку и подаренные часы – нет.
Отчаявшиеся женщины перебирают записи разговоров с сослуживцами Гаркушова.
– Ошибка командования? Предательство? – недоумевает солдат Виталий(имя изменено),которому «безумный Макс» Кицына спас «никому трижды не нужную жизнь». По его словам, он был в одном из двух экипажей, отправившихся по тому же маршруту накануне, 2 июня.
– Нам сказали, «арта» отработала, заходите смело. Как выяснилось, даже разведки не было… Нас встретили. Расчетливо и со знанием дела. Когда мы на рысях отступали, нас провожали всем, что летает. От пулемета до РСЗО «Град».
Виталий уверен, что отправлять туда же колонну на следующий день было преступно.
– Егору [Храмцову] я лично говорил: стой, мудак! Его фамилию не назвали. Повоевать хотел.
– Когда они шли в атаку, мы держали дистанцию, – рассказывает работник санитарной службы Артём(имя изменено). — Нас всего пять медиков на полк. Мы были в двух километрах от центра боя. Если есть возможность, мы своих не бросаем, вытаскиваем и двухсотых. Но если нет… Когда, чтобы вытащить пятерых, могут двадцать лечь рядом…
Его голос, искаженный мессенджером, дребезжит и прерывается.
– Сдают только трехсотых. Двухсотых, если тяжелая обстановка, оставляют. Было жарко. Градус плавления большой, тело прикипает. Там просто ничего не остается. Кицыну посмертно представили к ордену Мужества.
После взрыва БМП над полем боя запустили дрон. По словам Виталия, в сгоревшей машине виднелось тело «безумного Макса»:
– Так и сидел. В кепке, и гарнитура в ухе. Даже это рассмотрели.
– Поймите правильно, – оправдывается медик перед Ольгой. – Я один в семье. Мама даже не знает, что я пошел по контракту. У меня две жены, детишек куча – правда, я разведен. Поэтому я вас понимаю как вдову.
Извиняясь, он бормочет, что сам дважды контужен, а боевых выплат не получил, и теперь судится с частью.
– Их отправляли на убой. Это был билет в один конец, – подытоживает Виталий. – Командир, гори, сука, в аду.
Но мать, сестра и жена трёх солдат отказываются верить и в гибель родных, и в страшную ошибку главнокомандующего. Вопреки всему они надеются на чудо.
Вы тоже слышали
«Выступает семейный ансамбль Гаркушовых-Страховых!»
Сын Максим растягивает меха аккордеона, кивает Ольге, и та начинает выстукивать ритм на маракасах. Андрей в белой выглаженной рубашке навыпуск бьет палочкой по тарелке, притоптывая в такт. Все живы, все нарядны и счастливы, под видео дата: апрель 2021 года.
Женщины сидят в пустой школе искусств, смотрят старые записи. За окном что-то тихо грохает. Потом еще. И еще.
– После 11 утра начинается, – объясняет Оксана. – Если отсюда, то «бах, бах!» А оттуда – «бах, бабабабабах!»
Она бурно жестикулирует, показывая силу грохота.
– Когда наши работают, мы радуемся. Понимаем, что защищены. И прилёты вряд ли будут.
Ольга показывает снимки в Telegram. На фоне ночного неба – потоки огня:
– Вчера в Шебекино. Первое фото – фосфор, второе – люстра, осветительная ракета, – объясняет она со знанием дела.
Оксана и Ольга замирают, прислушиваясь к шуму канонады. Бомбоубежищ в Головчино нет. Когда село накрыло обстрелом и неподалеку погибла женщина, они прятались вдвоем в коридорчике опустевшей школы, сидели на полу и ждали, когда взрывы стихнут.
Но и в спокойное время Ольга предпочитает по улицам не ходить. Свекровь ее невзлюбила. Когда Андрей исчез, по селу поползли сплетни, всепроникающие, как ядовитый газ. Люди шепчутся, что муж сбежал на фронт из-за невыносимой обстановки в доме. Мать Ольги страдала прогрессирующей болезнью Альцгеймера. Умерла осенью – хоронили старушку под ливнем и обстрелами. На кладбище Ольга встретила еще одну процессию. В цинковом гробу вернулся первый мобилизованный.
– Я спрашивала: «Андрей, как ты оставляешь Ольгу, ведь она здесь одна? Ты знаешь ее отношения с твоей мамой. Что ее мать больна, сыну-подростку 15 лет, а она сама инсулинозависимая, – возмущается Оксана. – А он в ответ: «Жена сильная. Она справится». Ушел защищать свою семью на Украину.
– По ходу прилет. Бабабах был, – сообщает Ольга.
Звуки артобстрела лишь слегка перекрывают шум деревенской улицы, но жители села определяют их мгновенно: от этого порой зависит жизнь.
– У нас по программе много произведений украинских авторов. Украинская музыка – потрясающая, – рассказывает Оксана. – И некоторые дети… Говоришь: будем учить украинскую народную песню. А они отказываются. У детей неправильные ассоциации. Мне кажется, музыка, наоборот, должна объединять.
Она переводит дыхание и запевает:
– Мисяць на нэби, зироньки сияють, тихо по морю човен плывэ…
«Эту песню мама любила…» – поясняет она. И вдруг эта властная, выросшая среди военных женщина, тянущая на себе и школу, и ее работников, и незнакомых солдат, закрывает глаза руками и с трудом выговаривает сквозь слезы:
— Непостижимо… Не верится…
«Информация о последствиях на земле не поступала», – Ольга читает вслух новости в Telegram.
– Когда началась СВО, многие семьи распались, – вспоминает Оксана. – Дети родителям страшные вещи говорили. В последнее время родственники по разные стороны границы пишут друг другу: держитесь. А в ответ – и вы там держитесь. Начинают как-то… Просыпаться, что ли.
«В Харькове прилеты», – говорит Ольга.
– Мы подписаны на все каналы. И белгородские, и харьковские, – поясняет Оксана. – Как у нас начинают стрелять, у них сразу прилеты. Так же и наоборот. А пока гремит, мы не знаем, откуда. Просто слышим эти звуки. Слышим. Да и вы тоже слышали.