Torture, corpses, embroidered shirts

How Novaya Kakhovka “was part of Russia”

Novaya Kakhovka is a small young town on the left bank of the Dnieper in the Kherson region, 80 kilometers north of the Crimean isthmus. In the old center, all the houses are the same at first glance - small, two or three floors, with red tiled roofs. On the facades between the television dishes and the insulation sheathing there are carved flowers, grapes, ears of corn, squirrels, foxes, birds. Around the new windows with plastic blinds there are geometric labyrinths, as complex as the patterns on a Ukrainian embroidered shirt and as thin as a paper garland. They are called “stone embroidered shirts” because they were conceived as a national costume for the dull workers’ village where the builders of the Kakhovka hydroelectric complex settled in the 50s. Above the iron burgundy leaf of the entrance door, the floral ligature has darkened with age, and around it is bright white, like sugar. Local activists restored the embroidered shirts by hand, because they are an architectural monument; there is nothing like this in the south of Ukraine. Armored personnel carriers with Zs on their sides drive past flowers and grapes, glass jagged from shelling and broken red roofs, and military personnel with machine guns cruise by. Sometimes they stop passers-by, demand to see their phone, then put them face down on the asphalt, and then take them away somewhere. This is called "taken away". Sometimes those who are taken return alive. Sometimes not. “No future” together with the media “Cherta” found out what they do with these people next.

"Two bodies from Paradise"

On November 26, 2022, a middle-aged man with a swollen blue face and a young guy, white, with red-brown spots, were brought to the morgue of the only hospital remaining in the city. Both were shot. The corpses were found in plantings on the way to Raiskoye, a village a few kilometers from Novaya Kakhovka. Four days earlier, Anatoly Prokopchuk, deacon of the Church of Christians of the Evangelical Faith, and his youngest son, 18-year-old Sasha, went there with the Russian military.

“We hoped until the last day that everything was okay with them. There was anxiety, there was anxiety. They started looking for them immediately, the very next day,” says church parishioner Vasily Babenko (name changed at the request of the hero). He and Anatoly were friends for more than 20 years. He identified them with Sasha immediately.

Babenko tells what happened on the day the Prokopchuks disappeared: on the evening of the 22nd, Anatoly, Sasha and Sergei, Prokopchuk’s middle son, were driving a car into the garage. Two military men in balaclavas approached and asked to be taken to Raiskoye - they said that they had fallen behind their brigade. Anatoly agreed, Sasha went with them, and Sergei stayed. After half an hour, Anatoly could no longer be reached by phone - the phone was simply silent, not a single dial tone.

Anatoly encountered the military constantly, from the first day of the occupation. At about 4 a.m. on February 24, 2022, Russian troops struck a military unit in the city - it caught fire and explosions were heard. Later, a video appeared on the network - an endless column of armored personnel carriers, tanks and trucks with white Zs were approaching the Kakhovka hydroelectric power station from the Crimea. Some of the troops spread out across the city, others broke through to the right bank - to advance on Kherson. Already on the 24th, the Russian flag was hung at the hydroelectric power station, the prosecutor's office, the police, and the military registration and enlistment office left the city. On the same day, at the hydroelectric dam, they shot at a car that was driving to Kherson and did not stop on the orders of the military. There was a family in the car: grandparents, mother and two children - a six-year-old girl and a one-and-a-half-month-old boy. The adults died on the spot, the children died in the hospital. The bodies lay in the car for a long time - the relatives of the victims were in Kherson, which was besieged, but not yet occupied, and could not go to Novaya Kakhovka and pick them up. In the city itself, a water utility emergency service vehicle was shot at. The chief engineer was wounded and the driver was killed. The city was shelled, people spent the night in a bomb shelter. Kherson was defended until March 3, and Novaya Kakhovka, according to locals, was surrendered immediately. On November 11, after the ZSU counter-offensive, the Russian army withdrew troops from Kherson to the left bank of the Dnieper, and Ukrainian forces strengthened on the right.

He worked as a turner at the Novokakhovsk Elektromash, where soldiers occupied many warehouses and installed equipment. Sasha studied to become a gas-electric welder at school and constantly came to his father at the plant. “He was always and everywhere with dad, wherever dad went. And I went to work with him, and to visit him, if someone needed something repaired there, taken or brought,” says Babenko. Prokopchuk Sr. was a metal craftsman; many people turned to him, knew him, and called him. According to Babenko, his relationship with the military was also normal - in Novaya Kakhovka, where people began to be killed on February 24, this was rare. “We are people of faith. War is bad for all people,” explains Vasily. “I know for sure that he told them that this was wrong, that God is not for war. He told them about God, testified. And, perhaps, precisely because he was so peaceful and did not arouse any suspicion, they had such a loyal attitude towards him.”

Babenko recalls how one day the military broke into the church’s prayer house - Prokopchuk did not kick them out. “Locks were torn off, doors were broken, everything was open. There were a bunch of military men there, their car was parked there. They lived there for some time. Well, we told them what we are, who we are and what we do here. Tolika’s guitar was standing there and they had already taken it for themselves. We honestly admitted - yes, we liked it, we wanted to take it. And Tolik says: “Let me sing you a song for this.” And they recorded it on the phone and he sang a very good Christian song to them. It is about the Christian path, how difficult, difficult and sometimes unpleasant it is. But there is an ultimate goal. This is God’s kingdom, which we all strive for,” says Vasily Babenko.

After the murder of Prokopchuk, rumors spread throughout the city. People from the church and administrators of Novokakhovsk public pages concluded from photos from the funeral that Anatoly and Sasha were tortured before their deaths. In the photo, Sasha’s coffin is littered with flowers, only his face is visible - from his black eyebrow down to his eye, there is a wide red-brown stripe. Anatoly was generally buried in a closed coffin.

The medical examiner told Babenko that Prokopchuk died instantly from “numerous bullet wounds in the chest area.” And that they were most likely killed on the same day they disappeared - November 22. The doctor explained that Anatoly turned blue because “he was lying in such a position that his head was lower than his body, and the blood went there, into the head, and such a general hematoma formed.”

“All this happened because Tolik himself is a very good-natured person and practically reliable. This is the main reason why this all happened. I do not presume to draw a conclusion. There are many options, but I don’t know specifically,” says Babenko. There are versions circulating among the locals - some think that Anatoly and Sasha were shot to take the car, others believe that the Prokopchuks saw something they shouldn’t have seen and drove into prohibited territory. “Let’s say there’s an embankment, a forest—we can’t go there. They don’t let me in, they just set up a checkpoint and said: “You can’t come here,” says Babenko. “We are now in such an unfree state here, we don’t feel freedom.” Total control."

Believers have not gathered at the prayer house on Dnepropetrovsky Prospekt for several months. The oldest central street was completely closed to pedestrians. At the same time, the building opposite was full of people. Detainees were taken to the local police department day and night.

A small, pure white building with two columns at the entrance, it looks like a neat cardboard figure, the kind you see on city models in local history museums. When the occupation began, they threw sandbags at the entrance and dug a hole in the ground, over the hole they put a canopy - this is a checkpoint, where the military received parcels. Bowls of food, clean clothes, books were carried among the cells and sometimes lowered into the basement, into a closet two by three meters. There were 15 or 20 people in the basement - the old ones gave up bunks, and the young ones sat tightly on the floor and waited to be called in for interrogation. During interrogations they beat me, broke bones, and tortured me with electric shock. If you survived the first basement, you need to leave - not everyone is lucky the second time.

"He doesn't talk, he just wheezes"

Novokakhovsky forwarder Sergei Fedorenko was kidnapped for the first time in the summer. His girlfriend, Yulia Volynets (name changed at the request of the heroine) does not remember the exact dates - earlier than August, but July or June is no longer known. Yulia thinks that Sergei was handed over - when the war began, their mutual friend wrote in an open city chat that he and Fedorenko could be given information useful for the ZSU. Yulia is sure that it was a joke - at that time Fedorenko did not cooperate with either the ZSU or the SBU. But someone didn’t understand the humor and reported it.

At the grocery store "Romashka" on Dneprovsky, Sergei had an appointment - then his cat was lost, he scattered advertisements in local groups, they called him from an unfamiliar number, saying that they would bring him. A car pulled up. “And he got into this car... I don’t know, by force, not by force,” says Yulia.

Sergei spent 19 days in the department. Friends guessed that he was alive when they received “returns” from him at the checkpoint - dirty food containers, stale T-shirts for washing. On July 10, an article appeared on Lenta.ru in which Fedorenko “talks” about how the SBU tried to use him to correct attacks on the city hospital, a hydroelectric dam and a crowd of people at the Children’s Day holiday. The video with his “confession,” according to Yulia, also circulated on social networks, but later it was apparently deleted—it could not be found. Volynets saw the recording and says that bruises appeared on Fedorenko’s face through the makeup.

- How [were you forced to say that]? - she asked him when he left.

“Well, if you had a gun to your head, I think you would do anything.”

He hardly talked about what happened in the department. He said that during the day he was taken to work, cutting the grass in the yard. “Well, when the boys were bored in the evening, then they called me,” Volynets quotes. “But he did not continue to say why they were called.” His relatives tried to persuade him to leave - Sergei replied that he wanted to stay in his city and wait for victory. “I admit that perhaps he was already connected [with the SBU],” says Yulia.

On January 3, 2023, Sergei disappeared again. He was taken away during an anti-alcohol raid—prohibition was introduced in the occupied territory back in November, and Sergei worked as a forwarder for a company that delivered water to offices and beer to a couple of remaining bars, and that day he was delivering goods. He was in the car with the driver - both were kidnapped. The driver told his version of how the military “interrogated” them: he and Fedorenko were put against the wall and with the words “Well, bitch, speak up!” They shot right above my ear. What exactly needed to be said is unknown. The boss bought the driver from the basement with Sergei, and the military still had “a couple of questions” for Fedorenko. A few days later, Yulia learned from friends that Sergei was found on the street completely naked, with frostbitten black toes, and was taken to the hospital. “They threw him out,” says Yulia, “Seryozha has, as the doctors said, eight bruises in his head alone. He doesn't talk, he just wheezes. His eyes are open and he doesn’t even react to the fact that someone has come. I was very scared. That is, that’s it, Seryozha survived, but he is a vegetable.”

On January 10, Sergei died in the hospital . “To put him in the coffin, he was made up, because because of these bruises, his face was also blue-black and yellow. And on top of everything else, his head is always on one side, as if there were... some kind of displacement in his spine. There were practically no nails on my hands,” says Yulia.

She still doesn’t know what exactly happened to Sergei during the abductions. Relatives are not allowed into the department, and people who, having been freed, remain under occupation, try not to mention the basement again. Hairdresser Natalya Boberskaya sat with Sergei. She saw Fedorenko in the department and “prepared” him to record the video.

“People were beaten - they didn’t have time to repaint the walls”

Natalya was taken straight from work - from the salon in the Tavrichanka service center on Druzhby Street. There, on Druzhby, in one of the residential buildings, four floors seemed to have been torn out and crumbled onto the asphalt - you can see the remains of someone’s apartments, walls covered with wallpaper and walls hung with carpets over collapsed floors. Ukrainian sources wrote that the house was damaged by the explosion of ammunition that the Russian military stored in a basement nearby. Russian media talked about missile attacks on the Ukrainian Armed Forces. Purges in the city took place, among other things, under the guise of searching for partisans who were surrendering Russian positions. Boberskaya was accused of being a “spotter, a Nazi and a terrorist.” Before kidnapping her from the salon, masked people with machine guns shoved her own photo in her face - she was smiling in a work apron against the backdrop of the Ukrainian flag, with a yellow-blue flower pinned to her black strap.

- Is that you?

- I.

— Who did you threaten that “the ZSU will come and the khan will come to you”?

She said this phrase to a pro-Russian client who was happy about the occupation. Her colleagues heard the conversation, but Boberskaya is sure that they could not turn her in - “the girls are all normal.” Then, when she was sitting, the girls carried parcels to the Dnieper. She was imprisoned on the same day, immediately after the interrogation at the hairdresser's and the search of the apartment. During the search, the military dismantled the toilet, turned “the whole house upside down,” demanded to see the cache of cartridges and grenades, and threatened to “take it to the DPR,” where Natalya “will be in every hole, in the tail, in the mane, and wherever you want.” They found nothing, hit him on the head with a fitness ball and took him to the department.

“While they were receiving me there, filling out documents, registering me, I sat and waited. And so they brought [the guy] with a bag on his head, they put him facing the wall and every word hit him in the head, against the wall. Because they found a photo of Bandera,” says Natalya. “People were beaten, they didn’t have time to repaint the walls.” There's blood all over the floor. They beat me in front of me. They beat me specifically. I don’t know why, they just beat me. And then they found out who and what.”

Natalya was put in one of the offices of the former passport office. Instead of a bed there is a floor or moved chairs, in the middle of summer one window with bars is responsible for ventilation, instead of a toilet there is a plastic plate. A few hours later, a girl was brought into the cell - she said that she had been interrogated. “I started asking her, she says that they tortured her with electric shock. They blindfolded her, there was someone with an accent, he put a knife to her throat, a basin, and said: “Right now we’ll open your throat, the blood will flow into the basin, and that’s all.” I was already tuned in to the currents, to everything, as the girl told me. Well, there will be currents, there will be currents, people don’t die, they survive,” Natalya recalls her neighbor. Natalya's cellmate's name is Victoria Beinarovich. On July 2, a video appeared on the Novokakhovskaya Pravda telegram channel in which Victoria says that she was subjected to Ukrainian propaganda. The next shot is from the video for which she was taken. A veil of black smoke over the thick summer greenery, explosions can be heard. “Nova Kakhovka. Glory to the ZSU,” Victoria says off-screen, “Yes! Yak we have been checking for a long time. Eat! Glory to Ukraine." Victoria stayed with Natalya for 4 days - after recording the video, she was released.

She says that she was lucky - she was not tortured during interrogations, most of the time she just sat in the cell. One day—she didn’t know the dates, she didn’t have a calendar, a watch, or a phone—they brought her tools from the hairdresser and started taking her out for a haircut. Both those in prison and the military themselves had to have their hair cut. One day she was brought to Sergei Fedorenko.

“Seryozha will act in a movie with us,” said a military man named Arslang.

- Are you being released? - Natalya asked Sergei.

- Don't know.

“He was very depressed. You can see from his face that the man is very... kind. And he was very extinct, without emotions, without anything. He understood what he was doing with this film,” says Natalya. “And so I cut his hair, and that’s it.” And I see they took him into the car with a bag on his head.”

Later, she saw Sergei in the yard, when the abductees were forced to sweep the area or sing the Russian anthem. She says that in total there were about 50 people in the department - they were transported in the morning, afternoon, and night. Journalists with cameras were on duty nearby - they were waiting, in her words, for the next “movie.” She herself was taken out into the yard for walks, where she talked with the captured Ukrainian military, gave them her parcels - they were fed with what was left from the Russian military’s lunch, and sometimes they were simply given one loaf for the camera. Prisoners told how their guards - “Kalmyks and Buryats” - got drunk, entered their cells at night and beat everyone who came to hand, indiscriminately . Natalya served 37 days and immediately left after her release. It was difficult to leave the occupied city - bags were searched at checkpoints, men were examined for a long time, tattoos were examined, and phones were checked. To leave, you need to book a place in advance, sometimes several weeks in advance, with a paid carrier - in the telegram channel “Khuevy Kherson” they wrote that they ask for this from 3.5 to 20 thousand hryvnia. Sometimes trips are organized by volunteers. Cars and buses stood in queues for days . “The bus is stopped and documents are checked. The men come out, “everyone take off your clothes,” and look at the tattoos. If they find some Nazis, as they think they do, they immediately take them away. They told me to raise my sleeves too, they looked at my tattoos,” says Natalya. She was afraid that after her arrest she would be included in the database and not released - according to her, this happened. “They took fingerprints and took photographs. Many were not allowed through, the data was transmitted and when people left, they were not allowed through. А потом закрывали, потому что мне говорили, что по несколько раз сидят люди». Раньше попасть на территорию, подконтрольную украинским войскам, можно было через Васильевку в Каховском районе, но сейчас эта дорога закрыта и остался один путь — через Крым. Некоторых предупреждают, что перестанут выпускать без российского паспорта.

О голоде и многочасовых пытках на Днепровском, рассказывает и другой похищенный — главный редактор издания «Нова Каховка City» Александр Гунько. 69-летнего журналиста забрали за публикации, в которых он называл российских военных «оккупантами» и «орками». «Сказали, что для них это обидно», — вспоминает Гунько.

3 апреля 2022 года к дому Гунько подъехали два микроавтобуса и джип. Из них вышли военные с автоматами и гранатами — несколько зашли в подъезд, остальные окружили здание. Квартиру обыскали, а Гунько увезли в отдел, посадили в «одиночку» и приковали наручниками к батарее.

«Я слышал хруст костей»

«После обеда обычно приводили [людей] в соседний кабинет. С двух до шести, где-то так, то есть каждый день, три дня подряд, я слышал это. Пытали там, как я понял, наших ребят, которые воевали на Донбассе, АТОшников так называемых. Я слышал душераздирающие крики: “Ты восемь лет Донбасс бомбил, я тебе сейчас руки-ноги поломаю”. Я слышал хруст костей. Там пытки были очень жестокие», — рассказывает Гунько.

Его самого тоже допрашивали каждый день по три-четыре часа и на первом допросе побили: «Зашли трое офицеров ФСБ. Один сразу подскочил ко мне, закричал: “Ты, американская подстилка! Признавайся, где тебя обучали? В Балтиморе?”. Ударил меня кулаком сверху по голове, потом несколько ударов нанес кулаками одной и другой рукой по лицу. Не говорю, что он со всей дури. Потому что он такой здоровый лоб, что, если бы со всей дури он меня ударил, конечно, он бы меня и вырубил. И потом еще ударил по шее ребром ладони. И говорит: “Смотри, если ты не признаешься, я через десять минут зайду — я тебя кончу”».

Первые сутки его не кормили, на вторые, когда заступила другая смена, дневальный принес ему тарелку гречневой каши с тушенкой, несколько печений и карамелек. Гунько припас сладости и бережливо подкреплялся ими, когда давать еду снова перестали. К исходу третьих суток он понял, что скоро начнет терять сознание — все тело ломило, страшно болела голова. «Я думал, еще если на ночь меня оставят, я уже до утра не доживу. Потом мне пришлось обращаться к врачу в частную клинику. Как сказала врач, это был микроинсульт, я перенес», — говорит Гунько.

На третий день один из офицеров — Гунько говорит, что его зовут Саян — пришел в камеру и сказал:

— Мы можем вас отпустить, но где гарантия, что вы не сбежите и не будете потом рассказывать, что мы вас здесь пытали?

— Вот я стою перед вами, прикованный наручниками, — ответил Гунько, — какие я могу дать вам гарантии, кроме своей жизни?

— Ну, мы бы не хотели вас расстреливать.

— Я даю слово, что никуда не собираюсь убегать. Я — журналист, я — писатель, я буду со своим народом, со своими людьми. Я должен это все испытать, увидеть и зафиксировать.

Гунько отпустили, но не забыли. В середине мая Саян предложил ему сотрудничество — не хочет ли Александр писать тексты для медиа, которое новые власти запустят в городе? Будут платить деньги. Гунько обещал подумать над темами, а через три месяца уехал из города — ФСБшники его отпустили, забрав пресс-карту и «запретив» заниматься журналистикой. Он говорит, что ему повезло — Саян и его напарник оказались «более-менее адекватными». Для разговора о сотрудничестве его, например, не похищали, а пригласили в мэрию — в городе ее называют «Горисполком».

Горисполком стоит все на том же Днепровском, в нескольких кварталах от полиции, и похож на игрушечную сталинскую высотку: три скромных уровня с круглыми белыми колоннами в лиственной лепнине сужаются в шпиль со звездой и колосьями на маленькой круглой башне, из окон которой видно Днепр. 6 марта прошлого года из-за колонн валил густой серый дым, от Горисполкома в сторону красных черепичных крыш старого центра уходили люди с украинскими флагами, закрывая лица масками и шарфами. Так — слезоточивым газом и стрельбой — российские военные разгоняли митинг «Русский военный корабль, иди нахуй». Видео с митинга в своем Facebook выложил местный активист и журналист Сергей Цигипа. «Сережа был в числе первых лидеров этого митинга, — говорит его жена Елена, — и флаги я раздобыла, что-то пошили из каких-то там парео желтых, голубых, с праздников каких-то маленькие флажки знакомым раздали. Гимн записали, колонку с собой эту большую носили. И в конце Сережа сказал всем “спасибо большое” за активную позицию, что не побоялись, вышли на улицы, поблагодарил этих всех людей».

Через шесть дней, 12 марта, Цигипа пропал.

«Сейчас привезем твоих сюда»

До войны Сергей писал книги («Майданопись 2013-2014», «Байки $мутного времени»), статьи («Запад боится рабовладельческую Россию»), стихи, песни, организовывал рок-фестивали, был нардепом, служил в КГБ, АТО, ЗСУ, работал в ЦИПСО — Центре информационно-психологических спецопераций. Елена говорит, что он был первым «политическим», похищенными в городе.

Сергея забрали по дороге в соседний Таврийск — там жила мама Елены. Он понес ей продукты — с едой после начала оккупации было плохо, у магазинов выстраивались очереди. «Магазины первое время вообще не открывались, не работали. Люди просто боялись, что сейчас придут с автоматами, разобьют витрину, разберут весь товар. На тот момент же все было в магазинах, полные полки, — объясняет Елена Цигипа. — Спустя какое-то время мэр стал проводить работу с предпринимателями, чтобы потихонечку начинали работать. Работали с десяти до двух или трех дня, световое время захватывали, чтобы обезопасить своих сотрудников. Чтобы они успели вернуться домой по светлому еще». Она добавляет, что ходить в магазины и кафе было небезопасно — там раздавали интернет, чтобы люди могли расплатиться карточками, и многие приходили туда, чтобы написать родным, что живы. Их забирали прямо оттуда — военные активно проверяли телефоны, читали переписки, смотрели фотографии. Проблемы были не только с продуктами, но, по словам Александра Гунько, и с лекарствами. Когда поставки из Украины прекратились, продукты и лекарства стали привозить из Крыма. Цены выросли: говядина стоит 490 рублей за килограмм, полукопченая колбаса — 580, твердый сыр — 690, гречка — 100, сахар и рис — 90. Препараты, к которым привыкли в городе, больше не завозят. «С Крыму начали возить какие-то лекарства, но украинские были качественнее. Некоторых лекарств я не мог достать. Мне отправляли с Николаева, с Одессы, даже со Львова», — вспоминает Гунько.

Между Новой Каховкой и Таврийском — блокпост. Мама позвонила через полтора часа и сказала, что Сергея нет. Потом еще через час, потом еще. Потом стало понятно, что он, скорее всего, сегодня не вернется.

На следующий день Сергей позвонил своему знакомому, журналисту Олегу Батурину, и назначил встречу. Там вместо Цигипы Батурина ждали военные — они избили его ногами и прикладами автоматов, затолкали в машину и отвезли в СИЗО Херсона. Никаких конкретных обвинений ему не предъявляли, на допросах спрашивали о работе и говорили, что он «дописался». В том же СИЗО сидел Цигипа — Олег слышал его голос, его фамилию. 20 марта Батурина отпустили , а Цигипу — нет.

Елена бегала по городу — в полицию, в Горисполком. Владимир Леонтьев, которого оккупационные власти назначили главой «ВГА» [Военной городской администрации] сказал ей, что Сергей в СИЗО Херсона и «с ним продолжается работа». О том, жив муж или нет, она не знала до 22 апреля. В этот день в телеграм-канале прокремлевского блогера Бориса Рожина появилось видео — худой, уставший Цигипа сидит за столом на фоне компьютера с картой Украины на мониторе. На нем мешковатая, не по размеру, рубашка, седая голова обрита под «ежик». Тяжело дыша, придерживая одной рукой другую, он рассказывает, что «после начала СВО» он добровольно приехал в Россию и обвиняет Украину в ударе по вокзалу в Краматорске и убийствах в Буче, называя их наработками Центра информационно-психологических операций.

Позже выяснилось, что Сергей сидит в СИЗО в Симферополе и его обвиняют в шпионаже [276 ст. УК РФ]. Елена наняла ему адвоката, которого к Сергею не пускают, ссылаясь , как это часто бывает , на то, что он отказался от его услуг. По результатам почерковедческой экспертизы, которую Елена заказала в одной из украинских фирм, он действительно сам написал отказ от адвоката, но «под давлением». Она думает , что снимался он тоже «под давлением», со сломанной рукой и ребрами — на видео видно, что он тяжело дышит и поддерживает правую руку левой. А заставить позвонить Батурину, по ее словам, Сергея можно было только шантажом и угрозами: «Расправой с мамой, с его дочкой, с внуками, со мной. “Сейчас привезем твоих сюда”. Я думаю, только этим можно было выбить из него такое поведение, что он позвонил, поговорил, пригласил. Я это предполагаю, потому что те люди, которые находились вместе с Сережей в СИЗО, они мне сказали, что на Сережу пытались давить, что будут угрожать нам и нас забирать, арестовывать и все такое».

После того, как Сергея забрали, она боялась выходить на улицу. «Постоянные вот эти машины, фургоны с этими “зэтками” патрулировали город. Когда комендантский час чуть-чуть нарушаешь, бежишь, как заяц, под стенками, под деревьями. Очень страшно», — вспоминает Елена ограничения. Комендантский час в Новой Каховке ввели в первые недели войны. Сначала он был с 21:00 до 06:00, потом — с 22:00 до 05:00, позже его еще несколько раз сдвигали и меняли. За нарушение комендантского часа людей забирали «на подвал» — телеграмм-канал «НК до Зими» под хэштегом #нампишут опубликовал историю о том, как 20-летнего парня избили на подвале за то, что он нарушил комендантский час: «Побили страшно ягодицы фиолетовые, на лице синяки и ссадины по всему телу. 4 суток держали».

Она с Сергеем жила в районе магазина «Симпатик» — он на улице Дружбы. Между Дружбы и Днепровским, куда Елена бегала узнавать о муже — пара кварталов, несколько старых улиц. Как ни пойди, попадешь на Историческую — она в самом центре, усеянная вышиванками. Белые, выпуклые, как будто выведенные кремом на торте цветы между огромных деревянных окон Музея історіі міста [Музея истории города]. Бирюзовые папоротники и розовые бутоны Управління праці та соціального захісту населення [Управление труда и социальной защиты населения]. Травяные спирали от земли до голубых букв «Вчітісь, вчітісь і вчітісь» [Учиться, учиться и учиться] на крыше Первой школы [Загальноосвітня школа 1-3 ступенів № 1 Новокаховської міської ради Херсонскої області]. «Прилет в первой школе. Погиб человек», — пишет местный телеграмм канал «НК до Зими» 13-го апреля 2023-го. Есть видео — в чугунной ограде школы дырка, рядом с ней ничком лежит мужчина. Медики из скорой поднимают его на носилки, на асфальте остается большая красно-бурая лужа.

В конце августа 2022-го в районе Первой школы, в жилом доме с красной черепичной крышей дрожали стены — 24-летнего Игоря Андреева (имя изменено) в его квартире били шестеро в форме, приняв за украинского партизана.

«Он снял очки и лицо приняло форму очков»

«Соседи слышали, как его об стены вот это вот головой, стены дрожали. Зашли шестеро, его — мордой в пол и давай гасить. Потом они его еще возле гаража били, люди видели в окна, кто-то фоткал», — рассказывает мама Игоря, Нина (имя изменено по просьбе героини). Перед началом комендантского часа военные остановили Игоря на улице, обыскали, нашли в рюкзаке пневмат. «При Украине-то можно было», — объясняет Нина. Она уехала из города задолго до войны, а Игорь из оккупации бежать отказался — говорил, что не боится. «Они ему говорят: “Ты не местный, ты украинский партизан. Показывай, где живешь”», — вспоминает Андреева. Игоря повезли домой — на «обыск».

Нина присылает фото: кухонные ящики распахнуты, на полу их разномастное нутро — разбитая посуда, миски и плошки, пластиковые контейнеры, миксер, пятилитровая баклашка с подсолнечным маслом, распотрошенные пакеты с пакетами. Все навалено друг на друга так, что не верится, что это обычная квартира, а не логово собирателя-помоечника.

«Квартира, как Ирак. Все в крови, весь пол, все. Весь коридор до кухни, даже на холодильнике. У входной двери — большая лужа запекшейся черноты. Домработница отмывала, думала, что такое засранное — грязь, а потом, когда размыла, запах крови пошел. Вонища такая в квартире была, там все уксусом [оттирали]», — говорит Нина.

После «обыска» Игоря увезли в какие-то гаражи — куда именно, он не видел, потому что ехал с мешком на голове. Там снова били и ни о чем не спрашивали — когда он сам пытался что-то сказать, ему «летела пиздюлина». «Он сознание терял, вырубался. Его или добить надо и убить ни за что, или выкинуть, — говорит Нина. — Его отвезли с мешком в медчасть, нос ему вправили и выкинули его у дома. Перебитые кости, его 20 раз ударили в этот нос».

Сразу после гаражей Игорь сфотографировался: распухшее, бесформенное, как кусок окровавленного теста, лицо, фиолетовые губы, провалившаяся от ударов переносица, черно-синие веки, бугрящиеся вокруг щелочек глаз, расплющенный нос с рваной каймой запекшейся крови в ноздрях. Нина наняла домработницу, потому что сам он ничего не мог: «Он банку борща открыл — она у него разлилась, сухари взял — они у него рассыпались. Он не моется. Он грязный, он тупо сидит. Спит и ест, спит и ест. Ничего не говорил почти».

Через неделю военные снова постучали Игорю в дверь и сказали, что у них обход — ищут оружие. Игорь впустил, потому что «просто не думал, что опять такая наглость будет». Его опять начали бить и пытать электрошокером. «Пытают, чтобы он им показал тайник [с деньгами]. Всю левую сторону, у него вся левая сторона пожжена, все со стороны сердца. And for what? For what? За что, понимаете?! За что?!!», — кричит Нина.

После семи часов пыток Игоря привезли на Днепровский и посадили в подвал. «Две шконки, старики валетами спят на шконках, а их 21 [человек в камере]. А туалета нету, они на ведро. Ни раковины, ниче, они сидя там спали. Помыться их выводили, как в “Криминальном чтиве” — раздевали на улице и из шланга поливали», — рассказывает Нина. Его ни разу не допрашивали — Нина думает, что забрали просто для того, чтобы запугать и дождаться, когда заживут шрамы. Она звонила в Минобороны, в ФСБ, в Московскую военную прокуратуру, в местную комендатуру, в полицию. «Я думала, они его забьют там с перепугу. Они трубки кидали», — вспоминает мать Игоря.

Через десять дней Игоря отпустили.

— А что мне сказать? — спросил он у военного на выходе.

— Скажи, что тебя злые орки отмудохали.

В разгар референдума о вхождении Херсонской области в состав России, его позвали в военную комендатуру забрать компьютеры, украденные на «обыске». Знакомый Нины переслал ей фото от коллаборанта — Игорь, все еще черный от побоев, стоит с бюллетенем в руках.

— Нафига ты это сделал? — спросила она потом.

— А у меня был выбор? Или подвал, или голосуй.

Компьютеры так и не вернули. Перебитая кость у Игоря в носу воспалилась и загноилась, поднялась температура. «Он снял очки и у него лицо приняло форму очков, — говорит Нина. — Операции надо будет делать и лица и носа. Показать мы не можем, потому врачей нет. Мы пока антибиотиками». С врачами в Новой Каховке действительно плохо — в городском чате в Viber люди спрашивают расписание больниц в соседнем Зеленом Поде, Каховке и Красном Перекопе в Крыму.

Игорь старается не выходить из дома, чтобы снова не забрали. Пытаться уехать, по словам Нины, слишком опасно. «Он же послеподвальный, куда он поедет? До первого блокпоста? Я не буду рисковать, чтобы он куда-то поехал, он где-то пропадет. Везде, везде пропадают люди. И после подвалов пропадают», — объясняет Андреева.

Люди действительно продолжают пропадать. В Viber-чат «Нова Каховка» приходят сообщения с фотографиями и подписями капслоком: «ПОМОГИТЕ НАЙТИ ЧЕЛОВЕКА!!». 13 марта в районе парикмахерской «Тавричанка», откуда прошлым летом забрали Наталью Боберскую, пропал 57-летний Игорь Макухин — зеленая куртка, светлые джинсы, волосы с сединой, нет передних зубов. Шел с работы домой пообедать и не дошел. 16 марта у морга единственной работающей в городе больницы — той, куда в ноябре привезли дьякона Прокопчука и его сына Сашу — с Игорем попрощались. «Что с ним случилось?», — спрашивали люди в группе. Nobody answered.

Автор текста Анна Воробьева

Illustrations for No future made by Pasha Barli

Editor Anton Kravtsov

To publish materials more often, we need your donations. We will spend them on fees for authors, photographers and illustrators. Below there is a form for donating any amount for the future No future.