Гамлет в русской смуте

Роман Алексея Макушинского «Димитрий» о российских смутах 1600-х и 1990-х, исторических шансах и «холодной, аки гелий» власти

Романом «Димитрий», вышедшим в издательстве «Freedom letters», сложно не заинтересоваться. Причин несколько. Автор — известный прозаик, поэт и литературовед Алексей Макушинский — задумал написать эту книгу больше 20 лет назад. Долго вынашивал замысел, брался, откладывал, возвращался и вот наконец отпустил к читателю своего героя. Заявленный герой — еще одна причина. Лжедмитрий I, правивший Московским царством с 1 июня 1605 года по 17 мая 1606 года, — фигура сложная. Исследователи до сих пор спорят о том, кем он был на самом деле. Его биография тонет в тумане, но видимые фрагменты позволяют узнать в нем чуть ли не предтечу Петра I, реформатора, которому просто не хватило времени, чтобы повернуть штурвал российской истории. А еще события «Димитрия» связывают два очень интересных периода: Смутное время (1598–1613) и рубеж 1980–1990-х с перестройкой, распадом Советского Союза и большими надеждами на неслучившуюся демократию. Всё вышесказанное, пожалуй, создает картинку ожиданий. Только и соотношение с реальностью у них точно такое же, как в меме «ожидание / реальность».

Книга действительно неожиданная. Прежде всего, «Димитрий» — это не совсем проза. Скорее это поэтическая проза: музыкальная, порой по-хорошему избыточная, движимая не сюжетом, но особым ритмом авторского внутреннего диалога.

Читатель с первых страниц вовлекается в лихой и даже слегка гипнотизирующий круговорот мыслей героя. В то же время эпитеты «серьезный» и «душный» здесь совершенно неуместны.

Во-первых, потому что текст ироничен, хотя ирония и не особо смешная, скорее защитная. А во-вторых, упомянутая «избыточность» и вольность обращения с языком — только следствие авторской внутренней свободы, которой нельзя в какой-то момент не залюбоваться.

Однако в чьи, собственно, мысли читателю предстоит вовлечься? Протагонист «Димитрия» — он, собственно, кто? Герой не спешит открыться перед читателем. Но дело не в злом умысле — сам не знает, кто он. У Макушинского тоже нет однозначного ответа — то ли известный сериальный актер, в молодости игравший Димитрия в спектакле, то ли печальный обитатель психиатрической больницы; но одно ведь другому не мешает. А может быть, это сам Димитрий — его дух, архетип, идея? Как и полагается признанному историками самозванцу, главный герой — неизвестный. Можно было бы попытаться вычислить его по стилю речи, но осторожный Макушинский и здесь сберегает тайну персонажа: прозаик свободно перемешивает современный язык, архаизмы и псевдоархаизмы. Впрочем, гадать, возможно, и незачем — сам герой признается: «Никто не знает, кто он на самом деле; и тот, кто делает вид, что знает, тот обманывает других и себя».

Сюжет — история спектакля о Димитрии, который ставится в маленьком экспериментальном театре на самом рубеже 1980–1990-х. Актеров писатель именует в основном по ролям: сподвижники Димитрия, воеводы Пётр Басманов и Василий Рубец Мосальский, соперник и заговорщик Василий Шуйский (Шуйский-Муйский), выжившая дочь царя Бориса Годунова и, возможно, наложница Лжедмитрия I Ксения, его неудавшаяся жена Марина Мнишек и т. д. Часть персонажей названы обычными именами. Среди них появляется и довольно карикатурный Макушинский (зануда, постоянно протирающий очки). Он — автор пьесы. Обсуждения и репетиции перемежаются с любовной линией, героинями которой попеременно оказываются то опытная актриса Мария Львовна, то молодая Ксения Годунова. В камерное жизненное пространство театралов вторгаются события политические: долетают отзвуки гласности, появляется Егор Кузьмич Лигачёв, грозящий показать всем свою бабушку (Кузькину мать, разумеется), проскальзывают слухи о грибной природе Ильича, наконец, демонстрации солидарности в поддержку независимости Латвии и Литвы, ГКЧП, защита Белого дома, танки капитана не то «Суровкина», не то «Сукровкина», отправленные против протестующих. Возникают в изобилии и приметы эпохи — по мнению очевидцев, очень точно воспроизведенные.

Советское и Смутное времена в тексте сплетены почти до неразличимости. Могут стоять рядом в одной маленькой, страничной главке или и вовсе сливаться: например, когда правительственные «членовозы» «проносились из опричнины в земщину» по Кутузовскому проспекту, а одолевший Лжедмитрия в нечестном, конечно же, бою Василий Шуйский неожиданно начинает разговаривать голосом Сталина. Параллельно и сразу в обеих эпохах развивается судьба Димитрия, кем бы он ни был (только не беглым дьяком Григорием Отрепьевым!). На историческую достоверность Макушинский не претендует, конструируя авторскую версию реальности. Однако внедряет в текст подлинные фрагменты жизни Лжедмитрия: например, то, что он отказался жить в мрачном Кремлевском дворце и велел выстроить для себя новый, небольшой по размеру, перед которым установил фигуру Цербера; или то, что, в отличие от предшественников, отказывался спать после обеда и быстро, не по-царски, ходил, разумеется, возмущая боярскую элиту.

Историческим роман Макушинского можно назвать только с рядом оговорок. Эпитет «политический» подходит как будто еще меньше, хотя книга и исследует, среди прочего, феномен власти. Всё-таки «Димитрий» — слишком лирическая проза. Проблема человеческого места, самости, вечный вопрос «кто я?» оттесняют и историю, и политику, и бесчисленные ассоциации с современностью. Василий Шуйский ставит на пропаганду, умеет «обращаться» с народом, а в «сталинской» речи немало места уделяет кольцу врагов, якобы окруживших Родину. Бояре подхалимничают, но за спиной царя плетут интриги. Граждане, с комфортом обосновавшиеся в сомнительных стереотипах, не хотят перемен: ни внешних, ни внутренних. Всё это важно и неважно. Меркнет в эмоциональном тоне текста, где то сменяют друг друга, то сливаются в одно сложное чувство большие юношеские надежды и большое разочарование, сентиментальная ностальгия по самому себе и задумчивая, кажется, безвыходная растерянность. «Димитрий», конечно, концептуальный, философский роман, но личная, человечная интонация в нем пересиливает всё остальное. И это, думается, совсем неплохо — дефицитный товар, по нынешним временам.

Макушинский недвусмысленно дает понять: Димитрий — Гамлет. Рефлексируя, герой записывает: «Пётр, мой продолжатель и подражатель, сделал больше… потому что сомнений в себе был чужд, убийств не гнушался, пытать любил, казнить обожал. Потому что был Фортинбрасом. Фортинбрас в истории побеждает». Сомнения сковывают Димитрия-Гамлета — человека, слишком глубоко увязшего во внутренней сложности и потому утратившего способность к действию. Первый и главный вопрос уже звучал. В тексте он повторяется вновь и вновь, как бы структурируя поток романа.

Беглый монах? Чудом выживший сын тирана Ивана IV? Один из угличских мальчишек, вывезенный после гибели царевича, чтобы заменить его на троне? «Что там, под этой маской?

— спрашивает себя Димитрий. — Есть ли там вообще что-нибудь?»

Из этой исходной, безвыходной точки растут только новые сомнения. Димитрий из прошлого воодушевлен мегапроектом «переустройства России», главным в котором является ее освобождение. Создать сенат и первый университет, защитить народ от внешнего рабства и избавить от внутреннего — по сути, одолеть призрачных предшественников, замуровавших страну в фундамент хорошо нам знакомой властной пирамиды. Предки — Грозный отец (?), Иван III и ослепленный Василий Тёмный, устрашая, глядят на героя уже с театральных декораций. Именно эти призраки не дают Димитрию заселиться в старый Кремлевский дворец. Они же, кажется, воплотятся в заговорщиков, чтобы довершить начатое в Угличе. Это, наверное, не главный в романе, но очень сильный образ. Призраки живы, да! Живы — и до сих пор витают в московском воздухе промеж кораблей сталинских домов. Василий Тёмный глядит безглазо из пустой магазинной ссоры. Грозный говорит строгим родительским/учительским голосом. Они пропитывают кожу, застревают в легких. Одолеть, прогнать их, может, труднее всего. Разве по силам это одному мятущемуся Димитрию?

И кажется, именно поэтому прохожие, наблюдающие за антисоветскими демонстрантами, шепчущие им: «Пидарасы!», копящие злобу, чтобы однажды, когда вернется знакомая «сильная рука», отомстить, — так похожи в романе на толпу, пытающую и насилующую поляков после убийства «самозванца». Но особенно явно это пугающее сходство читается в сцене, где сотрудница метро, до боли похожая на «Кондукторшу» с картины Самохвалова, отчитывает Димитрия и Ксению за «безнравственную» любовь, мешая в ругани проклятый Запад и Жигимонта с латинянами, грозя милицией и стрельцами сразу. Отсюда же проходящий через всю книгу конфликт между «своим» и «инородным». Многие неплохо сжились с родными призраками, и страх расстаться с ними сильнее глухой боли унижения.

А еще у любого мегапроекта есть цена, и рефлексирующий Димитрий очень ясно это понимает. В месте торжественных клятв, на Воробьёвых горах (привет Герцену с Огарёвым!), он дает своему соратнику Басманову обещание захватить Москву без крови. Кровь проливается против его воли, но этот внутренний слом обходится ему не дешевле проклятого вопроса о самости: «Да, сударик-государик, вот с этим ты теперь должен жить. Так что врал ты, говоря Басманову, что не обагришь в крови свои руки. Уже с них кровь капает… Уже пролилась, как всегда проливается… И этого уже не изменишь, не отменишь, мертвые трупы живыми не сделаешь… Всё — пошло, и сразу пошло — не так… А ведь мы еще надеялись, что всё может пойти в жизни — так; мы еще были юные, глупые».

Юность и зрелость в книге Макушинского отчетливо противопоставлены. Первая стремится к власти, чтобы изменить жизнь, устроить ее более справедливым образом, но не знает о цене. Вторая хорошо понимает цену — соответственно, или в нерешительности медлит, или холодно на нее соглашается. Боярская оппозиция не любит Димитрия прежде всего за его нежелание играть по правилам. Оно, в общем-то, его и погубит. Ведь царь должен был казнить злоумышлявшего против него Шуйского-Муйского, но заменил казнь ссылкой, а вскоре простил и вернул в Москву. Шуйский же спустя год стал инициатором нового, на этот раз успешного бунта. Его сила в том, что он умеет играть по правилам, знает, как «обращаться» и с народом, и с боярами, и со стрельцами, — а главное, может быть, с врагами. Иными словами, он отлично угождает призракам с театральных декораций. Димитрий же задыхается в призрачном порядке и, нарушая все установленные «зверолютыми предками» обычаи, не способен притворяться «своим». Правила подразумевают и готовность платить кровавую цену, к которой молодой царь оказывается совсем не готов.

Еще один важный рефрен, пронизывающий книгу насквозь: «Вопросы веры — самые сложные на свете, самые трудные в мире». В самом начале, анализируя пьесу Шиллера «Деметриус», Макушинский говорит:

вера самозванца в то, что он настоящий наследник престола, и, конечно, вытекающая из нее органичность действительно превращают его в царевича, чудом выжившего в Угличе.

Пока это так, у него всё получается, и судьба очевидно ему благоволит. Но стоит Лжедмитрию разувериться и примерить на себя роль узурпатора, как фортуна отворачивается. В самом начале романа звучит еще одна, очень простая, но значимая мысль: «Не надо делать того, про что ты втайне знаешь, что не надо этого делать; а ведь мы всегда и снова делаем то, чего, мы знаем, делать не надо, и от этого все наши беды, от этого все наши несчастья». Речь здесь, пожалуй, идет как раз об органичности, проще — о том, чтобы быть в ладах с собой и вообще с реальностью, о способности слышать внутренний голос интуиции и, может быть, даже голос собственной природы.

Невольно вспоминаются эссе Генриха фон Клейста «О театре марионеток» и размышления о нем известного современного прозаика Филипа Пулмана (автор трилогии «Темные начала». — Прим. ред.). Если вкратце, речь у них идет о том, что очарование детства заключается как раз в органике и непосредственной коммуникации с миром (Эдем), которые со временем неизбежно разрушаются в результате социальной обработки. Таким образом человек оказывается обречен на тоску по органичности, однако обратного пути нет. Всё же немец-романтик и философствующий фантаст-англичанин совместными усилиями находят «черный ход» в Эдем — мудрость или внутренний баланс. В сущности, растерянный Димитрий оказывается как раз в такой ситуации. Всё его царское приключение — попытка узнать самого себя и наконец ответить на злополучное «кто я?». Усомнившись в своей самости и узнав цену царского трона, он утратил доверие и к собственной природе, и к реальности, по сути повторив судьбу шиллеровского Деметриуса. Однако вечный мучительный вопрос, неутолимая жажда хранит его от искушения вертикалью власти, так плохо сочетающейся с его собственной целью. Лжедмитрий II очень точно формулирует причину поражения своего предшественника: «А вы власть саму по себе и ради нее самой не любили». Такой воплощенной властью (а может, и скованной ей России) оказывается отстраненная и расчетливая, «холодная, аки гелий» Марина Мнишек.

Наученный горьким историческим опытом Димитрий-Гамлет в 1991 году, по сути, застывает в растерянности. Так Макушинский создает очень точный и актуальный образ мыслящего человека в России, едва ли представляющего, как распутать вековой узел социально-политических проблем, но и ясно понимающего, что просто разрубить его не выйдет. В то же время трагический образ «самозванца» — это, конечно, и судьба реформатора в стране, где заметная часть общества свыклась с родными «зверолютыми» призраками. И всё же, думается, важнее другое. Еще управляя страной, тогда, в 1606-м, Димитрий пытается привить обществу элемент игры и таким образом как бы раскрепостить его. Царь устраивает потешную битву в снежки: «Посмотрите на деток, всегда готовых закидать снежками товарища. И как же весело, как солнце сияет, мороз трещит, снег скрипит, как поет в жилах кровь, в душе жизнь… Да нет же, московские люди, никаких камушков в снежки не совали латиняне с лютеранами; всё вам мерещится».

В сущности, эти слова о том же самом: об органичности и таком непривычном, таком трудном доверии к реальности, которых ведь и теперь не хватает российскому обществу, скованному не только властной вертикалью, но и иерархичными моделями. Надрыв, преодоление, победа над природой и «пошлым» здравым смыслом, наконец, хроническое недоверие к миру и людям, воспитываемое в среде таких же недоверчивых, «бьющих первыми», — всё это, конечно, гораздо роднее. Удастся ли Димитрию выбраться из растерянности в 1991-м? Или, может быть, кто знает, уже в 2023-м? И не только ему, конечно. Бывали же в истории счастливые случаи. «Россия будет свободной», — это понятно, и хочется верить, что в обозримом будущем. Другой вопрос, что ей никак не обойтись без внутреннего баланса, той самой дефицитной Клейстовско-Пулмановской мудрости. А иначе, видимо, на горизонте замаячат новые, и отнюдь не эдемские круги.