Dziro Kavamoto. In Russian-Kolya

The son of the White Colonel Nikolai Teleznitsky survived in the civil war, was adopted in Japan and built his career in communist China. "Cold" tells its amazing story

During his long life, Nikolai Teleznitsky experienced the consequences of almost all the key historical events of the twentieth century. After the revolution, the son of the White Colonel and his family went through the whole country to Vladivostok, the last center of the White Movement in Russia. Then he spent several years in the Chinese monastery, then he was adopted by the Japanese family. Teleznitsky lived in Korea, found a revolution in China, and many years later he began to help in the creation of the faculty of Asian languages ​​in Australia, where his descendants now live. "Cold" tells the first part of the amazing story of Nikolai Teleznitsky.

In order not to miss the main materials of the "cold", subscribe to our Instagram and telegram .

10-year-old Kolya Teleznitsky ran through the forest until his strength ended, and then fell, stumbled on the roots of a huge cedar, and, exhausted, fell asleep, curled up. It was the night of a terrible massacre in the fall of 1922: the Reds attacked a convoy of white refugees under the cover of darkness. “At my feet, like a head of cabbage, someone’s cut off his cut off,” he recalled. When someone shouted: "Save yourself, run!" - Young Teleznitsky rushed to run along the plain to the ridge on the border of Russia and China, where the dense Manchu taiga began.

The next day, Kolya heard the sound of steps: “I tensed and listened. From my mother’s fairy tales, I knew that there were wolves, bears and even terrible forest robbers in the forest, ”he recalls. He describes the figure approaching him in a long red silk robe as a “fantastic creature”: “Looking through his face, I <...> I realized that it was not evil, although I had never seen such people before: narrow eyes looked at me calmly and affectionately, the thin antennae framed my mouth. Approaching me, he crouched and took my cold hand. I again felt that the warmth of kindness came from his hands and eyes. ”

The stranger spoke - incomprehensible, but affectionately, - he lifted the child and led him. So the Russian boy Kolya Teleznitsky became a novice in the small Buddhist monastery of the Lamaist direction called "Shoinin-Syu, or" Temple of Eternal Calm ".

These are the events led to this.

Sarcophagi full of Russian bodies

The father of Nikolai Teleznitsky George was a hereditary military man, a colonel of the Russian Imperial Army and a participant in the Russian-Japanese and First World War. Returning from the front in 1917 after the October Revolution, he joined the anti -Bolshevik movement, and he decided to send his family away from robberies and murders to Samara to his sister.

Nikolai, who was born in the city of Kamenetz-Podolsky Khmelnitsky region in the west of Ukraine in 1912, was five years old. “This part of his memoirs,” he writes in his book, “I do according to the preserved notes of my father and according to my memories, which were so terrible and so deeply crashed into my memory that, despite my age, it was simply impossible to forget them.”

The mother of Nikolai Apollonia Teleznitskaya, together with five children, reached Samara in June 1918, when the city occupied the People’s Army of the Komuch (committee of members of the All -Russian Constituent Assembly), consisting of white volunteer detachments and who joined them after the signing of the Brest Peace on March 3, 1918 of the Czechoslovak corps. The military units that were formed here during the summer had to move to Moscow, to free Russia from the Bolsheviks. But already in the fall of the same year, Teleznitsky on a freight train were forced to leave for Ufa: the Czechoslovak detachments continued to leave east, and without them the White could not hold Samara.

What kind of Czechoslovak detachments?

Former prisoners of war and who ran to the Russian side during the war Czechs and Slovaks after January 1918 crossed the French command. By his order, the Czechoslovak corps was supposed to be relocated to the Western Front through Murmansk and Arkhangelsk. But since it was likely that this path would be cut off by the Germans, it was decided to send units to Europe in a much longer way: through Siberia, Vladivostok and further by the sea. Fearing that the Western powers use Czechoslovaks for intervention, the Bolsheviks tried to stop the advancement of the corps to the east and disarm the soldiers. In response, the Czechoslovaks rebelled .

In Ufa, which has become the eastern center of the white movement for several months, Teleznitsky had to live in the old railway hut. In every large room, several families huddled, slept on a straw on the floor. “We, children,” recalls Nikolai, “it seemed a funny adventure. Food products were issued to us from local quartermaster reserves and were quite tolerable. ”

Soon, the Bolsheviks approached Ufa, and battles out of town began. That autumn in Ufa describes in his book “From the Volga to the Pacific in the ranks of the whites”, General of the White Army Pavel Petrov: “... deep snow fell, frosts began, the battles began to boil to the battles for housing, and the success was more mobile and more persistent.”

White left Ufa in the last days of December 1918. Teleznitsky Sr., according to the memoirs of his son, all this time was at the front, but periodically returned to the family to help them move on along with the retreating parts of the whites.

Having left Ufa, the children for the first time felt the mortal danger of a civil war: “Where the rut passed through the forests, the Red Partisans fired from machine guns,” Teleznitsky writes. The composition moved very slowly, and according to the father’s instructions, the mother hung the wall of the car with a blanket. As Tyesnitsky recalls, "breaking through the wall, the bullet hit him and, although she passed through, lost the power of a blow." So at the beginning of the winter of 1919, the family reached Omsk. This station for their train turned out to be final, because, Nikolai explains, the driver “damaged the steam locomotive and fled”: “Many railway workers were pro -war and often sabotaged and deliberately violated the railway movement.”

The situation in the city was catastrophic: Siberian winter, hunger, typhoid. People crowded in frozen wagons, in which, Teleznitsky writes, life gradually froze: “The groans of dying were quiet, children's crying broke, sobs of mothers fell silent. Red Stolypin royal wagons - sarcophagi, full of Russian bodies, stood silently and majestically on the rails. Wacked by branches, centuries -old Siberian spruce fits quietly above them. The Russian blizzard and the snow beuran knocked their white savans. ”

Those who, like Teleznitsky, could buy horses, cart and sled from peasants, were waiting for a great Siberian ice campaign. In November 1919, they left Omsk on a sleigh-rod, wrapped in hay and sheepskin sheepskin coats, under the guise of the remnants of the army of General Kappel, whom the Bolsheviks called “little Napoleon” and promised 50 thousand rubles for his head. The carts moved to the north or east along impassable roads, avoiding meeting with the Reds. Thousands of refugees spent the night on the street in the winter, warmed up by bonfires, lived in boiling water and frozen bread. Teleznitsky Jr. tells that his father made wooden frames on their sides on their sides, on which they hung a blanket: “At the end of the path there were two holes in it, a little higher the head. God just merged us. "

Kappel was able to bring his trains to Transbaikalia. During the campaign, he cut off part of the frostbite left foot without anesthesia; He died near Irkutsk, who was already busy red, in January 1920 from two -way pneumonia. In February, Teleznitsky, crossing Baikal on ice, ended up in the village, which Nikolai calls Mamyslovsky in his memoirs.

Transbaikalia at that time was under the control of the Japanese. Because of this, the situation in Moslovsky, according to Teleznitsky, turned out to be “more or less normal”: there were products in the stores, transport worked. However, the offensive of the Reds continued, the alignment of forces in the region changed, so in the fall of 1920, when the Japanese garrisons retreated to Primorye, the Teleznitsky family was again forced to hit the road.

What happened in Transbaikalia at this time

At the beginning of 1920, under Chita, the remnants of the parts of Kappel connected with the troops of the chieftain Grigory Semenov, to whom the head of the White Movement, the Supreme Commander -in -Chief of the Russian army, Alexander Kolchak transferred power "in order to maintain the stronghold of statehood on our Russian eastern outskirts." A month later, February 7, the Bolsheviks shot Kolchak near Irkutsk.

In the spring of 1920, the Reds, which all this time feared the wars with Japan, united the territories of Western Transbaikalia controlled by them, and then the Amur Region and Primorye in the Far East - the Far Eastern Democratic Republic, an independent buffer state between Soviet Russia and Japan.

In the summer of 1920, negotiations were held at the Gongota station between the DVR command and Japanese units, the result of which was the so -called Gongotsky Agreement. On it, a truce was supposed to come on all fronts, and the Japanese pledged to leave Transbaikalia. In the fall, the Japanese garrisons retreated to Primorye. Without their support, the territory of the Russian eastern outskirts quickly turned under the control of the Reds.

Judging by indirect signs, the Teleznitsky reached Vladivostok in the first half of 1921.

Around this time, in March 1921, in Vladivostok, a large international port with free trade, which at that time was part of the Far Eastern Democratic Republic, a non-socialist congress was held with the participation of monarchists and cadets, which the Bolsheviks had already declared enemies of the people-an event impossible somewhere else after October 1917. There were adopted resolutions that emphasize the importance of preserving property law in the region, individual freedom and power in the hands of the entire population. The ultimate goal of the congress announced the restoration of the unified great and free Russia, in which "the Russian people will ensure a calm and free expression of their will through the Constituent Assembly."

A council was formed on the basis of the non -socialist congress, to which power was supposed to cross after the military coup. The Council took into account the experience of the Bolsheviks and the past mistakes of other parties and did not spend resources on mass protests: instead, several combat groups from the remnants of the remnants of Kappel’s detachments that were already relocated in Primorye were prepared. Under the command of General Lebedev, an anti -Bolshevik uprising was successfully conducted.

On May 24, 1921, the authorities in Primorye were transferred to the Council of the Congress, from which the Proviamus Government, headed by the Merkulov brothers, was formed. Tricolors were raised in Vladivostok, Kolchak’s anthem “Kohl our Lord in Zion” began to sound. In a memorandum aimed at the Washington Conference in November 1921, the Amur state education was positioned as an independent and only state with the National Anti -Bolshevik government in the territory of the former Russian Empire, where there is also a law and order. ” This regime lasted in power for a year and a half.

In the fall of 1921, the White Army moved west to liberate Khabarovsk. At first, everything went successfully, but in the counterattack under the village of Volochaevka (these events are mentioned in one of the most famous versions of the song “By Valley and Highburn” ) Reds broke the enemies completely.

Teleznitsky Sr. did not participate in this campaign: by that time, the army was so weakened that he had no faith in victory. The elder brother of Nikolai Mikhail did not return from these battles.

In the summer of 1922, the monarchist General Mikhail Diterichs came to power in Primorye and established the Zemstvo Cathedral: according to his intention, as in the 17th century this advisory body helped Russia to get rid of the Troubles, so now, along with the restoration of the autocracy, it had to cleanse the country from Bolshevism.

In the same months, under pressure from the League of Nations, Japan left Primorye. General Diterichs was pleased with the cleansing of the Russian land from interventionists, but already in October white, left without any support, on ships of the Siberian flotilla and private Japanese ships were forced to leave Russia forever.

No divine spirit

“We got a small Japanese cargo ship,” writes Teleznitsky. On this ship, the family, along with other emigrants, reached a small Poset, not yet occupied by the Red Porta south of Vladivostok, where mostly Koreans lived then. To get to the Chinese border, refugees rented two -wheeled carts drawn by bulls from them. They were taken to those who could not go, and baggage, including a ton of gold and boxes with currency - the entire supply of Vladivostok banks. Ten -year -old Nikolai was riding on the cow, the majority walked. They moved very slowly due to rains and blurry roads: the carts stuck in the mud.

On the fifth day of the journey, a convoy of five thousand people under the command of General Leonid Gafner stopped at a low ridge half a kilometer from the border post of the city of Hunchun. Gafner turned to the Chinese authorities with a request for interning (that is, the possibility of staying on their territory under certain conditions) for a short time: the command was going to rest, reorganize military units, and then return to Primorye and continue the fight against the Bolsheviks. Negotiations lasted three days under cold autumn rain with snow. The Chinese demanded to surrender weapons, the Russians refused, threatened to start shooting.

On the third night, when the exhausted refugees tried to fall asleep (women and children - in tight tents, men - just under carts), the clatter of hooves was heard nearby, shots were heard. “A terrible night Seches began,” says Teleznitsky. It was then that he fleeed in the Manchu taiga. Only after 10 years he found out (Teleznitsky did not write from whom and how) that among the refugees there were informants: they transferred the place of the cart red, who attacked refugees in the night so that the ton of gold and the money that they brought were not abroad. Living in the monastery, Teleznitsky did not know anything about the fate of his loved ones and did not even know if they were alive.

Teleznitsky recalls the monk that found him and brought him to the monastery “Temple of Eternal Calm”: “I just surrendered to his will, believing that he would not make me anything bad.” The monks drove him with tea, gave rice with salty cabbage, dikeon and tofu.

The rector of Song, who found a boy under a cedar, put a teacher - a young monk named Zhang to him. He gradually taught Nikolai, who began to be called Xiao-Sen (which means the novice at the monastery), the Chinese language and writing. “How many times in my future life I gratefully remembered this good and intelligent person! His teaching saved me in difficult times, ”writes Teleznitsky. Teacher Zhang taught Chinese according to Lamaist (the Tibetan direction of Buddhism) to texts, so Nikolai forever remembered the simple instructions of this religion: not to be afraid of hard work, avoid luxury, look worthy, talk less and not laugh for no reason. Teleznitsky quickly began to speak Chinese, and also “ infected this ancient Chinese wisdom” [hieroglyphs] for life.

One of the main ideas of Tibetan Buddhism is the rebirth of souls, including the soul of the Dalai Lama. His body is mortal, but the soul is immortal, and when the body dies, it hovers in space until it allies into a new one. Once, after the next worship, the abbot Song approached his novice with the words: “Our highly intelligent Dalai Lama in the city of Urga (the old name of Ulan-Bator.-Approx.“ Cold ”) died. The new body of the Dalai Lama is your body, and you are the one who must accept the Holy Spirit of the deceased and prepare for the high and honorary service to our lord-Buddha. ”

In fact, the Dalai Lama, that is, the “great teacher” and the ruler of Tibet, at that time was Thupten Giazo, the Dalai Lama χιι, but he died in 1933. The second in rank at that time, Panden-Lama died in 1937. Probably, in the story of Teleznitsky, we are talking about Bogdo-Gagen VIII, the head of the Mongol direction of Tibetan Buddhism-he died in Ulan-Bator in the spring of 1924 from cancer of the throat, becoming the last monarch of Mongolia .

“You will be checked by the highest clergy. Strengthen all your spiritual and mental powers and show them that you are a worthy successor to the holy soul of our highly dummy Dalai Lama ”-so, according to the memoirs of Teleznitsky, the abbot told him. A few months later, a mission from Urga arrived in the monastery. The novice miraculously discovered in the forest, as he writes, “strained all its mental strength”, the monks examined him, but after a couple of months a notice came to the monastery that there was no divine spirit in the young Teleznitsky. In the same year, Mongolia became the People’s Republic with its Party Central Committee, secretaries and collectivization, so the next, ninth Bogdo-Gagen was recognized only in 1991.

The third name

Back in the 1890s, Japan began its expansion into neighboring countries. One of the reasons was a shortage of coal, oil and other minerals, which is why industrialization was poorly underway in the country. The accession of new territories was to solve this problem. В течение первых десятилетий ХХ века Япония постепенно получила контроль над Кореей, Маньчжурией , восточными и южными провинциями Китая и многочисленными островами в Тихом океане. В 1924 году до Мукденского инцидента и вооруженного захвата Маньчжурии японцами было еще семь лет, но уже тогда они вели себя в Китае, как пишет Телесницкий, «как дома».

Однажды четверо участников японской геологической экспедиции зашли в скит «Вечного спокойствия» перекусить и отдохнуть. Увидев белого мальчика, один из них позвал к себе настоятеля Суна и стал с ним о чем-то говорить. После окончания разговора Сун подозвал послушника и приказал завтра же покинуть монастырь навсегда — вместе с этим человеком. На следующее утро господин Кавамото — так звали этого японца — вернулся в скит, чтобы забрать мальчика с собой.

Через четыре дня, которые они провели в скрипучей двухколесной повозке, запряженной быком, они пересекли границу с Кореей и оказались в маленьком поселке Мусан, рядом с которым находилась японская геолого-разведывательная артель: в ней Кавамото работал инженером. За время пути он научил Николая сотне японских слов и некоторым простым выражениям, так что при встрече с госпожой Кавамото тот уже немного умел объясняться.

Фумико Кавамото — так звали жену инженера — произвела на Николая огромное впечатление «своей красотой и изысканностью». Оказалось, что их сын Таро — что значит «первый» или «старший» — утонул, больше иметь детей они не могли и искали ребенка для усыновления. Видимо, когда Кавамото увидел Николая, то сразу решил усыновить его. Кавамото были синтоистами, а согласно религии синто, в детях человек обретает бессмертие души, бездетные же семьи исчезают бесследно, поэтому Кавамото было так важно иметь ребенка. Новые родители дали Николаю японское имя Дзиро, то есть «второй» или «следующий».

Добрая и веселая ока-сан («мама» по-японски) научила сына готовить японскую еду и даже шить кимоно. Дзиро быстро начал говорить по-японски. В тот же год осенью он пошел в корейскую школу, потому что японской в Мусане не было, и вскоре стал свободно общаться и на корейском.

В конце учебного года, то есть, судя по мемуарам, весной 1925 года, из Японии пришло известие о смерти отца господина Кавамото, и семье пришлось вернуться в Нагасаки в дом, который перешел Кавамото по наследству. За то короткое время, которое Телесницкий жил под именем Дзиро, он, по его словам, успел так сильно полюбить новых родителей, что ему казалось, что других у него никогда не было.

В Японии Дзиро Кавамото стал регулярно посещать синтоистские богослужения. В школе «все шло гладко», мальчик также увлекся очень популярным в то время бейсболом и каждый год на летних каникулах путешествовал с матерью по стране. В японской семье Николай прожил до своих 16 лет, почти забыв русский язык. Здесь же, в Нагасаки, он окончил старшую школу.

Собирайся, тебя ждет мама

Однажды в сырой и дождливый день в дом семьи Кавамото постучал человек в простой русской рубашке. На его плече висел узел с отрезами тканей. В то время многие вынужденные эмигранты из России становились уличными торговцами — коробейниками. Некоторые из них, как тот, что заглянул в зажиточный дом Кавамото, покупали в Китае шелк и потом перепродавали его в Японии и Корее, одновременно разнося по странам «русские» новости. Увидев мальчика неазиатской внешности, незнакомец спросил у него, кто он, а узнав его русскую фамилию, ответил, что был знаком с полковником Телесницким. Он записал новое имя и адрес Николая и ушел.

Через некоторое время, на каникулах после школьного выпускного в саду, перед домом Кавамото появился другой пожилой европеец. Он обратился к Николаю по-русски.

— Как твои имя и фамилия? He asked.

— Дзиро Кавамото.

— А по-русски как тебя звали?

— Коля.

— Как была твоя русская фамилия?

Незнакомец расспрашивал про имена матери и отца, про братьев и сестер. «Тут мне надоело с ним беседовать, — вспоминает Телесницкий. — Я не понимал, что этому старику нужно от меня и что за допрос он мне устроил». Он хотел повернуться и пойти в дом, но старик вытер слезы и дрожащим голосом произнес: «Дорогой мой сынок Коля, собирайся домой. Там тебя ждет твоя мама».

«Какая мама? Моя мама Ока-сан здесь, — ответил Коля старику. — Кто вы такой и что вам от меня нужно?»

«Я твой отец, Георгий Телесницкий», — ответил «потрепанный невзгодами старик с седой бородкой», совсем не похожий на подтянутого полковника с военной выправкой, каким его помнил Николай. «И как он смеет называться моим отцом! Я чуть не обругал его и хотел выгнать», — пишет Телесницкий. Тут старик достал из нагрудного кармана семейную фотографию, и мальчик узнал ее: она стояла у матери на столе. «Тогда я внимательно вгляделся в этого человека, — продолжает Телесницкий. — И узнал в нем родного отца».

Следующие часы были сложными: «Мой бедный Ото-сан чуть не упал в обморок, приемные родители и слышать не хотели о том, чтобы отдать меня», — пишет Телесницкий. Однако сделать выбор, оставаться или ехать, взрослые все же предоставили Николаю. И через три дня торгово-пассажирский пароход, на который сели старший и младший Телесницкие, вышел из Нагасаки в Далянь. Еще через пять дней они вместе с отцом снова были в Китае.

Оказалось, что семья той страшной ночью в Хуньчуне сумела спастись и все эти годы жила в Янцзы (сейчас это столица Яньбянь-Корейского автономного округа в Китае). Во дворе маленького дома отец устроил коптильню: готовил колбасы, ветчину и рыбу, а мама жарила пирожки и пекла булочки. Такой еды в то время в Китае почти не было, поэтому дело шло хорошо: «Отец с корзинами этого вкусно пахнущего товара обходил учреждения, конторы, магазины, частные японские и китайские дома». В Янцзы находился большой гарнизон японской армии, а русских в городе было всего около 20 семей: большинство спасшихся из их обоза беженцев поселились в Харбине.

В Харбин тогда стремились десятки тысяч эмигрантов из России. После исхода белых армий с российской территории он стал самым крупным русским поселением за пределами России. Город был основан в конце ΧΙΧ века строителями Китайской Восточной железной дороги (КВЖД) из Российской империи. В течение 25 лет после октября 1917 года Харбин оставался, по сути, русским дореволюционным городом — с православными церквями, школами и университетами. «Мы никогда не ощущали, что мы где-то за границей», — говорит джазмен Олег Лундстрем в документальном фильме «Два чувства дивно близки нам» , где он вместе с писательницей Наталией Ильиной и китаеведом Георгием Мелиховым смотрит и комментирует хронику Харбина, вспоминая свое детство. Они росли в Китае в 1920–30-х годах в атмосфере, где, по их словам, главным для выходцев из России было стремление «сохранить все свое»: «Общественная и культурная жизнь большой колонии русских людей, — рассказывал Мелихов, — протекала по укладу старой дореволюционной России с сохранением тех традиций».

С возвращением Николая семья тоже решила переехать в более крупное поселение поближе к России. В поселке Хэндаохэцзы в 300 километрах от Харбина в сторону станции Пограничная, где они решили поселиться, была лесная концессия (то есть частное предприятие по переработке леса, работающее по выданному властями разрешению), а также русские школы (в современном Хэндаохэцзы сохранилась единственная в Китае деревянная православная церковь). На новом месте Телесницкий-старший занялся вывозом леса из тайги. В 1931 году, в 19 лет, Николай окончил русскую гимназию. В том же году он поступил в Харбинский политехнический институт на дорожно-строительный факультет.

Жернова НКВД

В сентябре 1931 года Япония ввела войска в Маньчжурию. 4 февраля 1932 года они заняли Харбин, а позже, двигаясь по линиям железной дороги, добрались до поселка Хэндаохэцзы, в котором жила семья Николая. К вооруженным бандам хунхузов , которые десятилетиями промышляли разбоем на этих территориях, стали присоединяться китайские военные. Телесницкий-старший, прошедший Русско-японскую, Первую мировую и Гражданскую войны, погиб от пики хунхуза во время нападения банды на город. Семья лишилась средств к существованию, и Николаю пришлось оставить институт, который обходился ему в 400 рублей золотом в год.

В то время мало кто из русских в Харбине мог говорить по-китайски. Тем более мало кто владел и китайским, и японским, так что Телесницкий с приходом японцев в Харбин и образованием марионеточного государства Маньчжоу-Го быстро получил должность в строительном департаменте одного из муниципалитетов. Он также стал работать секретарем по русским делам у японского адвоката и хорошо зарабатывать, в то время как значительная часть русскоязычной диаспоры из-за японской оккупации переселялась из Харбина в Шанхай.

Японское вторжение и русские эмигранты

Японцы видели Маньчжурию местом, где азиатские нации смогут объединиться и начать возрождение Азии. В 1934 году государство Маньчжурия стало называться Великой Маньчжурской империей. Изначально ее титульными нациями, по аналогии с китайской концепцией « Союза пяти народов », были японцы, китайцы, маньчжуры, монголы и корейцы. В конце 1930-х японцы вышли из этого списка , обозначив свою особую роль, и статус пятой титульной нации вместе с соответствующими правами и обязанностями получили выходцы из России.

Российское эмигрантское сообщество разделилось из-за отношения к японскому вторжению. Радикально настроенные эмигранты (самые заметные из них — Русская фашистская партия, дальневосточное казачество и легитимисты) считали, что японцы помогут им в сопротивлении советскому режиму, и поэтому были довольны. Другие опасались, что японская оккупация приведет к ослаблению позиций русскоязычной диаспоры в регионе. Как показало время, они были правы.

В декабре 1934 года в Харбине заработало Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи — БРЭМ. Оно было создано при активной поддержке японской военной миссии и стало курировать эмигрантские дела: до сих пор такой объединяющей официальной организации у русскоязычной диаспоры не было. БРЭМ контролировало большинство сфер жизни, от хозяйственной до культурно-просветительской. В регистрационной книге БРЭМа личное дела Николая Телесницкого появляется в 1935 году.

Важной задачей деятелей БРЭМа, помимо обеспечения диаспоры всем необходимым, было поддержание русской культурной идентичности. В целом этой идеей жило большинство вынужденных переселенцев из бывшей Российской империи: сохранить свою русскость, чтобы после свержения большевиков вернуться в Россию и возобновить там истинную русскую жизнь и традиции.

В 1935 году Советы, владевшие КВЖД, из-за японского военного давления продали ее правительству Маньчжоу-Го. Советские служащие должны были уехать. Вместе с ними, как пишет Телесницкий, на родину могли вернуться и россияне без советского гражданства.

За последующие несколько лет Маньчжурию покинули около сотни тысяч человек, в том числе мать Николая Аполлония Телесницкая, которой на тот момент было 49 лет, с младшими детьми Толей и Женей. За несколько лет до этого, получив советский паспорт, в Россию уже вернулся старший брат Николая Александр Телесницкий, и связь с ним была утеряна. «Мои младший брат и сестра, учившиеся в советской школе на станции Хэндаохэцзы, стали настаивать на том, чтобы все мы вернулись на родину и чтобы я тоже присоединился к ним, — вспоминает Телесницкий. — Я ответил, что будет лучше, если они сначала поедут без меня, а потом напишут мне, нужно ли приезжать».

Он остался в Харбине ждать письма от своих со словами «Все хорошо, приезжай скорее» — что следовало читать буквально: можно ехать. Однако если бы пришло письмо с фразой «Все хорошо, но вот с жилплощадью трудновато. Если собираешься ехать на родину, поезжай к дяде Володе», это должно было значить, что в Россию соваться не надо: дядя Володя, двоюродный брат Николая, в то время жил в Бразилии.

Через три месяца Телесницкий получил из Владивостока письмо с советом ехать к дяде Володе. Младший брат Николая Толя успел в письмах рассказать ему, что их брат Александр умер «в той же больнице, где и дядя Ромуальд». Ромуальд Станкевич был мужем их тетки, сестры матери. Обрусевший поляк, он был арестован по подозрению в шпионаже и расстрелян. «Так иносказательно, — объясняет Телесницкий в мемуарах, — Толя дал мне понять, что “заслуги” Саши перед советской Родиной даром ему не прошли и он попал в жернова НКВД, видимо, как “японский шпион”». Через полгода переписка Николая с семьей прекратилась: как и тысячи других репатриантов из Китая, его родные исчезли в советских лагерях.

Недобитые белобандиты

В 1935 году Телесницкий стал работать заведующим русской секцией земельного отдела Харбина: теперь все сделки купли-продажи недвижимости между русскими и японцами, а также русскими и китайцами в городе проходили через него. Доходы, по его словам, позволяли ему весело проводить время, а вечерняя жизнь города к этому располагала.

В 1936 году на одном из балов в здании Коммерческого собрания Харбина Телесницкий познакомился с элегантной женщиной по имени Ирэна, зубным врачом из Шанхая. В январе 1937-го они пышно отпраздновали свадьбу в русском ресторане под названием «Американский бар», Ирэна переехала в Харбин и открыла свой кабинет.

Летом 1937 года Япония оккупировала Пекин и Внутреннюю Монголию, осенью — Шанхай, зимой — бывший тогда столицей Китая Нанкин. В китайской историографии с этих событий часто отсчитывают начало Второй мировой . Японцы в рамках проекта освобождения Азии от западного влияния в последующие годы оккупировали и создали свои правительства на территории Филиппин, Сингапура, Бирмы, Таиланда, Вьетнама, Лаоса.

Всю войну Телесницкие оставались в Харбине, сначала наблюдая за ликованием японцев и японизацией города, а потом — за постепенным крахом японской армии. Атомная бомба , сброшенная 9 августа 1945 года американцами на Нагасаки, стала для Телесницкого личной трагедией. Он сразу отправил телеграмму на адрес семьи Кавамото, но ответа не получил. «Где ты, моя любимая мама, на земле или на небесах? И когда к тебе снова прижмется твой непослушный русский сын Дзиро?» — вспоминает он о своих тогдашних мыслях и чувствах.

9 августа 1945 года, спустя три месяца после капитуляции нацистской Германии, СССР объявил войну Японии. «15 августа 1945 года ровно в 12 часов дня всех служащих горсовета собрали в конференц-зале, — рассказывает Телесницкий. — Неожиданно произошло нечто потрясающее». В радиотрансляции они услышали голос императора Хирохито, который сообщил, что война проиграна, и призвал своих подданных сложить оружие. В зале, по словам Телесницкого, началось «нечто невообразимое»: «Японки кричали в истерике и рвали на себе волосы. Два японца кинулись к окну и выбросились с третьего этажа на тротуар, разбившись насмерть. Одна японка перерезала себе вены. Люди сгрудились в кучу, как стая диких животных, обреченных на смерть и не знающих, что предпринять».

По свидетельству Телесницкого, в Харбине к тому времени уже довольно много россиян приняли гражданство и получили паспорта СССР. С начала Советско-японской войны (продлившейся чуть меньше месяца в августе — сентябре 1945 года) многих из них японцы держали под арестом. После фактической капитуляции их страны японцы, в том числе полиция, начали спешно уезжать, и город перешел под контроль вышедших на свободу и вновь прибывших советских подданных. Вскоре среди русскоязычного населения начали распространяться слухи об арестах бывших белогвардейцев и тех, кто сотрудничал с японцами. Одним из первых в городе Дальнем (Дайрене) был задержан атаман Григорий Семенов (тот самый, которому в Забайкалье в 1920 году передал командование Русской армией Колчак): через год, в 1946-м, его осудили как «врага советского народа и активнейшего пособника японских агрессоров» и повесили в Москве.

В дверь Телесницких постучали в одну из ночей, судя по мемуарам, в том же августе 1945 года. Два советских офицера велели Николаю сесть в машину и не задавать лишних вопросов. Его увезли в подземный штаб японской армии, где ему пришлось провести четыре следующих месяца за переводом секретных военных документов Японии. На выходе из подземелья ему выдали справку о том, что он проработал в штабе тыла Советской армии, два слитка японского золота по килограмму каждый, два ящика консервов и ящик галет. В ту пору, когда в Харбине и не только вовсю орудовали смершевцы в поисках «недобитых белобандитов», Николай Телесницкий вернулся домой со всем этим добром.

В 1946–1947 годах советское консульство активно вызывало россиян без гражданства для его оформления. Под давлением СМЕРШа почти все изъявляли готовность получить паспорта, в том числе и Телесницкий. «Теперь вы не безликие эмигранты без роду и племени, а граждане Советского Союза, — вспоминает слова служащего из консульства Телесницкий. — Теперь вы под защитой нашего могучего государства».

Однако, когда ведомство вызвало Ирэну Телесницкую, она от паспорта СССР отказалась. "Why?" — спросил офицер. «Ваш красный паспорт — от дьявола, он — символ убиения веры и свободы», — ответила она. «Молодые советские офицеры расхохотались ей в лицо», — рассказывает Телесницкий в мемуарах, добавляя, что вскоре этот конфликт обернулся большой трагедией для их семьи.

«Тогда любому могли пришить дело о прислужничестве мировой буржуазии», — продолжает Телесницкий. Из-за постоянной угрозы обыска он сжег все свои японские документы: «В то время я решил, что с Японией, японцами и японским языком для меня покончено и мне это никогда больше не понадобится». В тот момент он думал, что прощается с Японией навсегда.

Письмо дяде Володе

После освобождения Маньчжурии от японцев гражданская война, которая возникала очагами в разных регионах Китая еще с восстания коммунистов в 1927 году, возобновилась с новой силой. Постепенно коммунистическая армия взяла под контроль большую часть территорий Северного и Центрального Китая, 1 октября 1949 года в Пекине коммунисты объявили о создании Китайской Народной Республики, в декабре 1949-го остатки войск Китайской национальной партии эвакуировались на Тайвань, что стало концом гражданской войны на континенте. В этом же году в Харбине у Телесницких родился сын Герард.

Жизнь в Харбине, как следует из мемуаров, была сложной, работы не было. В 1951 году русские любители охоты и бывшие китайские коммерсанты создали охотничий кооператив, и Николай Телесницкий стал его секретарем. Союз охотников и рыболовов Маньчжурии существовал как общественная организация, но при этом, пишет Телесницкий, хорошо зарабатывал: «Мы открыли большой магазин и развернули солидное дело».

Тогда же по всей новоиспеченной коммунистической стране стало действовать движение «Раскаяние», очищающее общество от «частнособственнической скверны». К нему примкнуло и Общество советских граждан — бывшие эмигранты, ставшие советскими подданными и, как называет их Телесницкий, «прихлебателями советского консульства». «Они начали на нас давить, выискивать хоть какие-нибудь нелегальные дела», — пишет он в мемуарах. Вскоре кооператив был закрыт, а Телесницкий стал задумываться об отъезде из Харбина.

«О каком человеческом достоинстве или уважении к человеку могла идти речь? Это было доселе невиданное в истории человечества преступление: сотни миллионов людей должны были сознаваться в злодеяниях против народа, которых они не совершали, чернить своих руководителей, сотоварищей, друзей и просто соседей», — сокрушается он, описывая деятельность движения «Раскаяние» в своей книге и, видимо, не осознавая масштабов репрессий, происходивших уже несколько десятилетий в СССР.

В китайской пропаганде СССР тогда называли «старшим братом», в стране стали массово изучать русский язык. В 1953 году у Телесницких родился второй сын, Леонард. В конце года Николай нашел работу в Шанхайском институте иностранных языков. Тогда, чтобы выехать из Харбина, советскому гражданину нужно было сняться с учета в Обществе советских граждан и советском консульстве, а чтобы въехать в Шанхай — получить китайскую визу (в связи с особым положением советских граждан в Харбине). Ее он получил благодаря агенту по найму на работу в Шанхае, а сниматься с советского учета из-за угрозы ареста не стал и покинул Харбин тайно в декабре 1953 года. Вскоре к нему приехали жена и сыновья. В институте Телесницкий готовил переводчиков для советских инженеров, а попутно перевел на китайский советские учебники по маркшейдерскому и горному делу. До 1955 года, пишет он, они жили «сравнительно спокойно».

Но постепенно коммунистический Китай начал избавляться от тех, чья деятельность подпадала под описание контрреволюционной или антикоммунистической, в том числе иностранцев. Процветающий многонациональный богатый Шанхай, который называли азиатским Вавилоном, по описанию Телесницкого, «умирал на глазах»: частный бизнес закрывался, большинство зарубежных компаний переносили свои представительства в Гонконг, а россияне стали искать связи за границей, чтобы получить вызов и уехать.

Телесницкий написал письмо дяде Володе в Бразилию с просьбой оформить всей семье въездную визу. Тот ответил согласием, но больше писем от него Телесницкий не получил: позже он узнал, что его двоюродный брат скоропостижно скончался. В ноябре 1955 года к Ирэне пришел чиновник из китайского КГБ с приказом быть готовой к отъезду из Китая с детьми через 10 дней. Она, как русская эмигрантка без какого-либо паспорта, приравнивалась к иностранцам, проживающим в Китае временно и теперь подлежащим депортации. «Я хотел, чтобы меня депортировали вместе с ними», — рассказывает Телесницкий. Однако он получил от властей отказ, и они с женой решили, что им остается только «пережить еще одно испытание».

В день отъезда, вспоминает Телесницкий, к пароходу его не подпустили: «Я стоял за колючей проволокой около двух часов и ждал, когда отчалит пароход с моей Ирэной и сыновьями. В голове проносились мысли: “Думали ли мы там, в уютном Харбине, в своем счастливом благополучии, что скоро перевернется эта страница нашей жизни и начнется новая глава, полная страданий и горя?”» Куда отправлялся пароход, было неизвестно; с собой депортируемым разрешалось взять только 10 долларов.

Телесницкий вспоминает, что после гудка «как затравленный зверь бросился бежать от пристани». В харчевне он заказал бутылку водки и пельмени: «Я вспомнил, что мои родители потеряли меня <...> после русской революции. Сейчас я потерял [своих] после китайской революции. <...> Мы — обломки после шторма двух революций».

Со второй половины 1950-х годов дружба между старшим и младшим «коммунистическими братьями» сошла на нет: Мао осудил развенчание культа Сталина и принцип «мирного сосуществования» во внешней политике. Изучение русского в Китае стали сворачивать, советские инженеры бросали недостроенные заводы и уезжали домой. Эмигранты с советскими паспортами, такие как Телесницкий, раньше могли ехать в СССР только поднимать целину, теперь же им разрешили селиться в любом городе Советского Союза, кроме Москвы, Ленинграда и Киева. Но, пишет Телесницкий, «русских людей уже так “измучили” этой Родиной, что все разъехались по разным странам в поисках земли обетованной. Мы все тогда думали, найдем ли ее?»

Телесницкий выбрал Австралию. Он подал заявление на визу весной 1956 года и получил ее спустя год. «Господи, — описывает он свои мысли, когда он покидал Шанхай на пароходе. — Сколько же можно скитаться по свету? Как бы хотелось в этот раз ехать не в Австралию, а на свою Родину — Россию. Как бы хотелось жить среди русских людей, увидеть родные поля и леса, обнять березки. Просто мирно трудиться на русской земле. Это было бы просто чудом».

О том, что произошло с Николаем Телесницким и его семьей в Австралии, читайте во второй части .

Sources:

Телесницкий Н. Г. «Обломки шторма Революции» / пред. Каменский Ю. — СПб.: Европейский дом, 2005; Цветков В. Ж. «Белое дело: 1920–1922 гг» , 2019; Петров П. П. «От Волги до Тихого океана в рядах белых» , 1930; Головин Н. Н. Российская контрреволюция в 1917–1918 годах. Том 2, 2017; Филимонов Б. Б. «Конец Белого Приморья» , 1971; Попов Ф. А. «Вторая сессия Несоциалистического съезда во Владивостоке (11–25 июня 1921 г.): основные проблемы Приморья после антибольшевистского переворота и дискуссии вокруг них» , 2021; Смирнов С. В. «Русские эмигранты в Маньчжурии и японский новый порядок: крушение надежд» , 2022; Чащин К. «Русские в Китае. Генеалогический индекс. 1926–1946» , 2014; Материалы выставки «Русский Харбин», Государственный архив административных органов Свердловской области , 2019; Центрнаучфильм. «Русская эмиграция в Китае после революции» , 1991; Государственный архив Хабаровского края ; Национальный архив Австралии ; Открытый государственный реестр документов Австралии ; «Эмигрантика» : сводный каталог периодики русского зарубежья; Форум проекта «Всероссийское генеалогическое древо» .

Poll Help the "cold" to become better. Take a survey for 7-10 minutes.