Go ahead

As the Krasnoyarsk residents went to concerts “Time Machine, who extinguished the“ stew from the Blue Bird ”in 1982 and where we all went in 40 years. To the anniversary of Andrei Makarevich*

December 11 - 70 years Makarevich*, cheers! But this note is not at all about the anniversary and not even about us, his listeners. This is a memory of those of us, “which you and I were once” (in the famous collective review of the “Star from the Blue Bird” of 1982, the “Time Machine” also charged the lines of the Bratsk group “Resurrection”, here I am there-plunge into the era), the memory of the audience that was complete, about myself, young, including: thanks to Andrei Vadimovich for the reason look around. Sometimes useful. Then, however, you don’t know where to put yourself, it is sick before.

At least howls - if you summarize. Well, like in chess, football, hockey: here you had a chance, and now it is no longer. And it will not be: “But you hear, the clock is beaten / at that very moment when for sure / no one is waiting for the last call.” This is a "path. Memory of John Lennon. " Makarevich sang this in 1982, at that concert “Time Machine” in Krasnoyarsk, which will cause the same “stew” and will become a memorable milestone for the country. Since those days, it’s not even biblical for forty years of wandering (in the 82nd, dear Leonid Ilyich will take), but almost 42. There is enough time to look around where they went out. What path the country was made. To see any way. “Egypt all year round”, as it is gloomy now on the advertisement of the travel agency in a neighboring house.

1.

The traction of the Siberians is well known for the beautiful. Not so long ago, the hero of the news was a aunt from Krasnoyarsk: she stood in line for a bracelet for buying a ticket for a “Nutcracker” at the Moscow Bolshoi Theater for 59 hours, from November 8 to 11, slept immediately, on wooden pallets, and was only excommunicated to feed the cats. "Was it worth it?" - asked her correspondent RIA Novosti. "Yes, this is happiness!" - The answer followed.

In the distant March 1982, from the 24th to the 27th, the tour of the Time Machine occurred in Krasnoyarsk. Siberian Sibiryaks then blocked the Tore path of the Siberians. At least a ditches with crocodiles: it was happiness. All the same, like the Beatles, if they were still alive, sailed on the yellow submarine along the Severmorput, entered the mouth of our northern river and surfaced where the ice ended, where it never again has - Krasnoyarsk ( after the erection of the Krasnoyarsk hydroelectric power station, the Yenisei stopped freezing 200 km below it ).

And even cooler of lyrical Beatles: all about love, suffering of puberty age, approximately like “Leisya, Song” and “Authusia”, when they are not about BAM, the “car” was accompanied by a fashionable anti -Soviet fleet, a smoke of protest inside the “discourse of oppression”, in their motives it looked around - this was necessary - rebellion, chosenness (premiere of the film (premiere of the film “Soul”, a compromise of the driver with the stage and poppies, where their songs will sing Rotaru and Boyarsky, will take place only in two months).

So, concerts announced on the island of rest in the middle of the Yenisei in the recently built Palace of Sports with the intricate name "Yenisei". Three weeks before, right there, in this island, at the Central Stadium named after the Lenin Komsomol, the V Winter Spartakiad of the Peoples of the USSR was opened, and more than a hundred citizens were injured in the spontaneous mass toll, the number of corpses was called from 6 to 20. The spectacles pierced. Already entered the stadium could not disperse the clogged stands, people continued to lean behind the invitation.

Architectural solutions in the form of a pedestrian ramp on the upper tier, from which people now jumped, breaking up, all these lovely design features of the stadium, conflicts with the design features of the Soviet system: so as not to disgrace the half -empty stands in front of Moscow, invitations at factories and factories were distributed without an account.

And now the people were the Per, crushed from behind, demanded to let it go. “After all, everyone, right, has the right” (“on the one on the left, and the one on the right” - we sang long before that, then, due to a young age, it seemed witty). Well, another song “Cars” Krasnoyarsk was literal, “Closed doors”: “And I don’t understand: from whom they were closed? / We may be called, but just forgot. " 1982, which became in the USSR the “year of closed doors”, from Krasnoyarsk only opened an account-such tragedies will soon occur in Moscow Luzhniki and Khabarovsk.

Well, then, three weeks later, the cops, therefore, gathered on the island, so that nothing like this: four rows of numbness, in separate directions - six. And in each chain they check tickets. Immediately after stopping - the first chain. In front of the palace, at the entrance - the second, after the wardrobe yet. And then to the entrance to the hall. And in the police room itself, they are full, along all the passages are standing.

The technology of penetration as a whole was simple and understandable: to get to the island long before the event and seep. Multi -lane. By the way, it was precisely what was called one of the versions about the causes of the tragedy in the sports day (in addition to fake invitations, etc.) - that a great many people penetrated the island and then to the stadium (at the entrance the tickets were no longer checked) until the road and official pass by invitation.

You ask: it was impossible to buy tickets? Where would anyone offer them. Well, do not buy - get it out. Then it was called. Maybe it is possible (although it was problematic, there were connections), however, even such thoughts did not appear, the brain did not work in that direction at all.

How is it to listen to the songs of protest, the music of non -conformism in tickets? With a handkerchief, combing your hair and another Komsomol icon do not forget?

Very soon, all these wise men, while high school students or already students, will be exclusively in the army, from January of the 82nd call from the draft for students has already been canceled (in the recent helpless film “Abramovich’s collection”, among other pearls, there is this-about the novel that left then to serve: “Who is not studying at the institute is obliged to serve two years”, that they took away all the main uniforms then, except for the main uniform Dmitry Medvedev is not clear why he escaped).

And then they will screw these Komsomol icons into the soldiers' tunnel to the left of the second button to the length of the matchbox, and these will be serious brass icons not on the needle with a latch, but on a spin, and when they will be aimed at a fist in the chest-“punch plywood”-a cylindrical rod sticking out of the twist, will enter the body. This is just where the heart is, Lenin’s heart, and it will take time to find a file and reduce the rod so that Lenin does not fly off the spin, and so that it does not dig into the chest, which by that time is a giant, blurry bruise; Well, then nothing, everything is simple, you report: Plywood 1965, 66, 67, well, what is your year of release, three -layer, armor -piercing, ready for the examination. The headdress of two fingers from the eyebrows, stroked flags for transmitting signals, combat to approach eight steps. But it will be later. And this is not worth memory and words.

And then one of them says: to pay for music, for this heavenly message to the world-something else; It's like paying for love.

Well, the elders have never bothering with tickets at all. For example, they went to the cinemas when they released everyone from the previous session: you penetrate across the current into the vestibule, stand behind the door, then - please, into the hall. Or look around, find youngsters, ask: do you want in the cinema? If they nod, advise: well, go through the whole vatago, they will not catch you all, the ticketer has two hands. Well, three, good, let, but no one saw four -armed anywhere. Yes, and at least four, what will she do them? What can she do to you? And when they jump up, and Cerberus rushes after them, at that moment go impressive and sit in the visual hall, in Lee's buffet.

Well. And now it was decided to go around the first chain in advance by the elders in advance. This is far - one and a half kilometers in the snow. Next to Serega comes from Irkutsk (all Siberia gathered) Kostya Volkov, a jump with a sixth-he is almost weekly in the program “Time”, the silver medalist of the Olympics-80, champion, hope, all things. And he did not find a ticket, the guys say they bastard: yesterday they saw him on the case, and here he is. Gray says that he took a pass from his father - he had been from him by the KGB Major.

They are kind to a cafe attached to the palace. They decide to legalize there. While they were working on this, the bones were stolen with a sable hat. Three hundred rubles she is no less. They called the police to this Rygalovka, drew up a protocol. And we must already go, gets dark, the evening is nearing, the time to the concert. We went through the kitchen, corridors, penetrated the hall, sat down. Everything succeeded.

And here Sergey - then he will become a Komsomol leader of regional significance, and even later the first in Krasnoyarsk, or even the country, will declare himself a billionaire (Artem Tarasov announced only his millionaire), made a mistake. But only then it will become clear. The perfectionism, well, the excess of energy failed: this future Komsomol mini-fuhrer, and then the oligarch, decided that they were far away-people like dolls, puppets, then they went, or, without saying, went up, went between the cops on the passage forward, asked to move on the first row. A whole colonel approaches them, and not just withdraws them, shows the rest of the company that froze in their places - they also bring them out.

At that time, it is very correct, they don’t beat the kidneys, the hands are not wringing, they slightly pinch the back to go, but that’s right, no one wanted to move. Sorry, they say guys, go home.

They leave the hall, five minutes later they go again through another entrance. Here the cops are already loading the elders in the UAZ, and in the ROVD. The car, too, did not want to move anywhere, it was pushed by a dozen red -Marely Mentyar, the foreman.

And instead of meeting art - in a tiger. Repin's painting “sailed”. Let it have no such picture, but it was it.

It's a shame, but the concert has not yet begun. There is a chance. They are sitting in a tigerie and talk about it. And suddenly an exclamation: "Oh, Seryoga, are you doing it here?" His classmate was in the cop.

They are produced half-to-eighteenth. Go to the concert late, go to drink tea.

And the next day everything turns out. At first they wanted to get into the hall from the roof, climbed the fire station, but there was no move: all the loopholes were closed-conquered. So we walked again through a cafe, kitchen, labyrinths. They sat down. They looked, happy people, brighter faces, from where - in the gaps between the police tula. Sometimes the review was cleared - the caps were inclined to each other. Catch the moment. The words knew that the music was more than audible. Festival in the barracks. Hot Siberia.

“Since ancient years, I loved not a performance, but rather preparations for the performance,” began with the “dedication of the theater”, then “bonfire” ...

“... We are talking about the position of an ensemble, every evening making thousands of spectators, dangerous injections of very dubious ideas,” a groaning basement “stew from the blue bird” about Krasnoyarsk concerts came out in a “Komsomolskaya Pravda”; It is clear that it was read only as evidence that the “machine” is the present and it is truly ours. Well, since the musicians were so inspired. And what, under this collective review, is also the signature of the great writer Astafyev - so what? Who else to sign this? “The people and the party are one” - in vain, or something, write three -meter letters everywhere? (This size of the letters and this ubiquity of the slogan - for what? From self -doubt or from forgetfulness?) Here it is from the people. Astafyev has not yet written “Lyudochka” and “Prolette Goose”, but they have not read. He will still write, and they will read it.

2.

At that time, his brown four -volume in my house never in full force on the shelf was not standing - they read it. And in my house and in the houses of friends, magazines and “Roman Gazeta” with Astafyev did not give up to waste paper-they especially loved him, I remember well, our mothers. And we ... The point is not in the abysses between generations - say, Cervantes and Charles de Bonfire were closer to us, the matter of dominant emotion, in the focus of the author. And it is easier to find common with us very far from us than with our relatives, and through centuries it is easier than in decades. And it is easier to imagine Pushkin or in general Johann Wolfgang Goethe on our side than at least one of the Soviet classics. But we have already read the “king-fish”-a sparkling, incomplete.

He could not not understand what threatens the "car"? She will not shred her, forbidding her to sing one or another, she can completely cover her with a copper basin.

It will take 10 years before I get acquainted with Viktor Petrovich, and we will tie up: conversations for newspapers and so simple, trips to the north, or so he asked me to tap on Televaypa Eltsin's messages to the Kremlin. Even earlier, in my opinion, Sergey will come together with him-he drove him somewhere, took out medicines. I never directly asked Astafyev about the “stew”-it was clear that he did not want to remember that episode, but it would be better for us to protect his nerves-he still write, sign a novel about the war. And the "Prolette Goose" again.

Sergei and another of our common friend Lev somehow sat with Viktor Petrovich in a boat in Ovsyanka, went from the Yenisei to the Manu River and climbed along it where they shot in the seventies “Seagulls did not fly here” on his story “Perevil”. Astafyev has not been there since then. Twenty years. The boat was solid, with a new engine - “Yamaha”, they just began to appear in the city. It was evident that the trip to Viktor Petrovich liked it. They went fishing a little, fingers with ink spots deftly versed with gear, remembered, Sergey wrapped it from cold and river damp, and Petrovich, when we went into the house, asked the newspaper to spit on it, hide the throat. Quietly, panting in a voice: “I have the lungs with sick. One easy, consider not. And the second ... "

Sergei at the request to bring the newspaper disappeared and soon brought a pack. It was different in it. Petrovich delved into it for a long time, chose.

I chose the Komsomolskaya Pravda. He put on the floor next to the bed. I spat heartily.

3.

Well, in any case, Sergey and Lev thought so. Sergei later said that they had already talked about “stew”, and Viktor Petrovich said that he did not write. Although he could, of course. But - no, and he believes him.

What he did not write, it is clear that Nikolai Krivomazov was the Sobtor KP. But signed? After the death of Astafyev, the widow handed it to the museum of local lore, in particular, his 1982 correspondence with Chubais, then the “young economist”. From that moment everyone knew about these letters, but the director of the museum refused their publication without the consent of Chubais. He, in my opinion, went into the museum in 2006, he was scanned this correspondence, and in 2010 Chubais himself laid it out in the LiveJournal. So, Astafyev writes: "Probably, I should not sign a letter against these cars ..."

About that Komsomolskaya Pravda, that time, the 80s and the beginning of the 90s, I do not want to write anything bad-the sputum Petrovich hopped off to a later one, who moved off the coils. And that Komsomolskaya Pravda, albeit with the “stew”, is to some extent in the same strange status as the “car” itself,-semolina-porridge: we all grew on it and enveloped, all ate and nothing.

Moreover. I am addicted, we are addicted, those who went through life with the “machine” at that time, this is not about the quality of their songs, but about the time and about us in its streams, twists and stops. Not so much about art as about the following circumstances, this is now a native-you will hear a guitar riff that has become part of your genome, you will plunge into the blissful adolescence, and still possible ... There is nothing to argue about, this is not a vertical where the “car” must be placed above or below Beethoven. About Beethoven, by the way, had to, Astafyev wrote to Chubais: “And my beloved music is, but she is in the past (mine). I cried in the hall of the Leningrad Philharmonic, listening to Beethoven performed by the Mravinsky orchestra. ”

And why, in this case, the Komsomol members - “restless hearts” - was not to criticize the “car” alien to them? "Everyone, right, has the right." And this is perfectly in a stream of letters in support of the “car”, which then fell to the editor, it is wonderful that the future “Chicago boy” and a frant-officer talked about music and poetry (who only helped).

Such a genre, there are no right and wrong ones, just children always defeat the fathers, but this is if long. And in that specific 82nd review in such a tone, Zhdanovsky, 46th year, this recipe from the Stalinist table book could put a cross on a particular group of specific people ...

However, from today, this is what it seems. That that spring of the 82nd is already all appointed and determined. The Suslov was already dead, a restructuring is proceeding ahead of the death of Brezhnev: in the 82nd Leningrad (Chubaisovsky) circle of economists, who came to a strict scientific conclusion that without the market the Soviet economy is waiting for a collapse, is already approaching the Moscow group of economists Yegor Gaidar, in the 84th of those and others will attract the Politburo’s profile commission ... and everything is going on and everything is going on and everything is going on Disturbation, turns out, if not the opposite, then it obviously enters the wrong place, not so. The ideological lure will turn into the ninth shaft of letters in support of the group. The creation of rock clubs in the 80s to keep the youth front under the control of the KGB will allow it to bloom. The army in the 80s-to all the audience and listeners of the "Machine"-will result in the withdrawal of troops from Afghanistan and the merciless of the 90s.

To ask why Krivomazov did not give a line about the tackle at the Spartakiad that in the spring of the 82nd, about deadly mistakes in the construction of the sanarium (which was discussing the city), which he was opened on the “car”-stupid.

Особенно из сегодняшнего дня российских газет. Но вопрос Ланцелота из «Дракона» Шварца остается, от него никуда: «Всех учили. But why did you be the first student, such a cattle? " Ну, переехал в Москву, перешел в «Правду», стал ответсеком, и что? И ровно к этому моменту «Правда» кончится. Начнет выпускать красочный журнал о русской водке… Мы с ним потом оказались в Москве в одной компании, познакомились: компанейский и обаятельный — так подобных людей принято называть.

И неудивительно, что еще задолго до этого Сергей, тот самый, кто только со второй попытки увидел «Машину» — в первый раз подвел перфекционизм, комсомольский лидер и потом бизнесмен, окажется вдруг в друзьях Кривомазова. Ну, комсомольцы оба, выпить не дураки, земляки. Часто бывая в Москве, Сергей у него останавливался. Однажды он полетел в Москву и остановился у него с общим нашим товарищем Б.С. Даже не товарищем — общим любимцем. Родом из Питера, всегда в тельняшке, морячок, безотказный добряк, фотокор, для кого только не снимавший, на тот момент — в штате правительственной «Российской газеты». Они поддадут, Серега поедет куда-то по делам, сказав ждать его звонок, поздно вечером Б.С. пойдет приляжет на диван в ожидании новых вводных и внезапно на этом диване умрет.

В конце 2011-го, незадолго до своей смерти, Кривомазов опубликовал послесловие к заметке, прославившей его, хотя он такой славы и не хотел. Ни от одного слова не отказался, только на сей раз назвал группу «Машиной с евреями» — это повтор за Петром Подгородецким, видимо, и Кривомазову это показалось остроумным. Вот только Подгородецкий — часть истории «Машины», да и с его репутацией он себе и не такое мог позволить. Впрочем, и не он придумал — выражение это, по уточнению Александра Кутикова, из недр Минкульта СССР, потом РСФСР.

Кривомазов, продолжая ту же тему — из любимых, по всему чувствовалось, — предложил другое название вместо «Рагу…»: «Форшмак из синей птицы».

Да, еще добавил две загадочные строчки: «на юбилее Горбачева в Лондоне я бы не светился, как «Машина». И в Барнауле под флагом «Единой России» тоже бы не высовывался», спутав Барнаул с Кемерово (это не одно и то же), а на юбилей Кривомазова, как понимаю, не позвали , так что засветиться ему там было бы проблематично, и для чего он себя сравнивает с артистами — черт знает.

Разговорам, что за появлением «Рагу» стояла «Русская партия» ( неформальное движение из партийно-государственной номенклатуры, кагэбэшников, писателей, деятелей творческих союзов ) , оснований доверять — нет: зачем бы в подписанты тогда брали абсолютно чуждого ей Романа Солнцева, поэта, прозаика, драматурга и татарина, а что он даже не подписывал «Рагу», знаю от него лично; и с чего бы тогда композитору Георгию Свиридову, яркому представителю «Русской партии», было выговаривать любимому им Астафьеву, что не царское это дело — подписывать такие подловатые советские статейки?

Что Астафьеву неловко было оправдываться перед Свиридовым, писал прозаик Евгений Попов, и все это странно, очень странно: за четверть века до «Рагу», 17 сентября 1958-го, в «Правде» за подписью композитора Свиридова вышла такая же подловатая советская статейка «Искоренять пошлость в музыке», где он громил Марка Бернеса. Или Свиридов пытался сказать Астафьеву, что тот повторил его ошибку?

4.

Как Серега вез труп Б.С. в Красноярск, опущу — наверное, читателю из других поколений будет непонятно, к чему это, как связано с концертом 82-го года, с «Рагу», а если надо объяснять, то, как известно, не надо объяснять.

Но что было после того концерта с некоторыми его слушателями, все же пунктиром обозначу.

Стоя на одной ноге, сушили портянки под выбросами газотурбинных двигателей танков и пусковых установок. И портянки меняли цвет, и какой же кайф в нее, сухую и горячую, опустить потом ногу, потом другую. Через 15 минут повтори. И это будет почти как тот эпохальный концерт, он не забыт. А вспомнишь — и это сильней продирает, чем солярный выхлоп, прямо уносит.

У того поколения — рожденных во второй половине 60-х — наказание предшествовало преступлению. Дети детей войны, демографическая яма, в армии недобор — все так, но армия была нужна еще и для приведения к единому знаменателю.

Не тюрьма, конечно. Где-то было страшней ее и невыносимей, где-то нормально. Кому-то — священный долг перед Родиной и почетная обязанность гражданина. Но и, безусловно, упреждающая ломка, профилактика, и не стал бы резюмировать, что режиму, поскольку в итоге он пал, это не помогло. Он пал, и он воскрес. Притом что за серыми пришли те, кто сегодня, кто будет завтра.

Из того поколения, кстати, во власти немного — как-то всё или старше, или младше.

Серега — из старшаков, из первой половины 60-х, да еще и комсомолец, подающий надежды, да еще и папа в КГБ — короче, он не служил. Он ездил к Борису в его часть, на ракетную точку в пятистах километрах севернее Иркутска, — последнее письмо Бори показалось уж чересчур тоскливым. Взял билет на самолет до Иркутска и денег осталось только на обратный самолет. Что ж, из Иркутска есть попутки. Последние отрезки пути — на лесовозах, вахтовках, грузовиках с рудой. Финишный — на раритете вообще каком-то, блин, он сидел в кабине и вспоминал название: округлый такой нос, чем-то «Студебекер» напоминает. Но не «Студебекер». И не ГАЗ-51, и не 355-й Урал, черт его знает, сейчас уже не разглядеть ту машину и не вспомнить. Руль без гидроусилителя, давить всей силой надо, ворочать. В кузове аммиачная селитра, нормально.

Он попросил водилу, и тот тормознул, когда появилась Лена: Серый искупался в ней, переоделся и прибыл на точку в костюме, галстуке. Командир как раз шел навстречу: а ты кто такой, откуда здесь? Очень удивился такой дружбе, и на вышке Серега сначала с ним сидел, рассказывал про жизнь и Большую землю, потом Бориса позвали, и командир ушел. Час проговорили и — обратно.

Борис уже давно в Испании, Андалусии, прислал тут видео, как его младший ребенок, семилетний сын, всех борет на татами и становится чемпионом.

Константин Волков, у кого стырили соболью шапку перед концертом, конечно, выиграл бы Олимпиаду 1984 года в Лос-Анджелесе, если б не бойкот ее Советским Союзом. Gold was taken by the Frenchman Kinon with a result of 5.75. А Волков тогда прыгнул на «Дружбе-84» 5,80. Брал тогда же и 5,96 на предолимпийской тренировке в Сочи. Обидно ли ему? А потом — просто жизнь.

Теперь в том же положении, что и он сам, его сын Матвей: рекорды мира среди подростков в прыжках с шестом, но кому они сейчас?

В 2020-м отец и сын Волковы переехали в Беларусь, надеясь, что Матвей станет представлять уже ее и это им откроет дорогу на Олимпиаду.

Комсомольский вожак Серега предстал в сюжете «Вестей» в ночь с 19 на 20 августа 91-го: собкор Российского телеканала перед ним, позади Енисей, и Серый говорит, что отступать некуда, что он будет стрелять, если потребуется, у него есть ружье и патроны к нему. Ну, типа, «если нас к реке прижмут — то всем крышка!». При этом он не просто грозит кому-то неопределенному, как это лихо всегда умели советские аппаратчики, а ясно говорит: он за Ельцина, он против гэкачепистов.

Комсомольская школа — все-таки великая вещь, смотришь на Серегу и готов действительно идти в бой, «Это наша с тобою земля, / Это наша с тобой биография». Записывают Серого еще утром 19-го числа, кассету отправили в Москву самолетом, который летит почти вровень с наступающим днем, и когда Российский телеканал, несмотря на запрет, подпольно ночью выходит с 35-минутным выпуском новостей на «Орбиты», на Дальний Восток, Сибирь, Урал, то кадры с Ельциным на танке (там, кстати, выше всех забрался Золотов, будущий усмиритель фронды и полководец) не просто соседствуют с Серым на берегу, Ельцин идет следом за ним, фотогеничный комсомолец-блондин — первый.

В 96-м он пойдет на президентские выборы как независимый кандидат, ЦИК зарегистрирует инициативную группу по его выдвижению. И кто знает, как сложилось бы, если б не Россия вокруг. Предварительные замеры показывали, что по динамике прироста голосов Сергей легко делает всех, он уже через неделю, как заявил о вступлении в гонку, обошел Черномырдина по абсолютному числу готовых проголосовать за него. Быстро организовывались его штабы во всех регионах — не только в Сибири и на Урале.

Оператор ставит камеру на штатив, перед ним с пятиэтажную домину экскаватор на угольном разрезе. Камера смотрит левей: к экскаватору медленно движется черный «линкольн». Останавливается, из него выходит Серега. Хороший костюм, белая рубаха, галстук, лакированные остроносые туфли. Задирает голову и орет, спрашивая у экскаваторщика — а тот на самом верху: «Как на Москву проехать?» Это съемка предвыборного ролика, но это постановка только наполовину, Серый сказал оператору, что нужны кадры с разреза, но он сам не знал, выходя из «линкольна», что и кому он будет говорить.

Никто не знал и того, как отреагирует гигантский экскаватор и где-то в нем затерявшийся экскаваторщик. А тот спустился вниз, и Серый снова ему крикнул. Правильно ли он едет на Москву? Нет, замотал головой работяга. Классика: ватник, небритая красная харя, выразительный русский язык. В переводе с него на наш, блеклый: надо было справа объезжать, сюда не заворачивать, через два километра асфальт, ну, по нему до станции, там дорога. Ватник осекся, разглядев камеру, но Серега уже достал бутылку, и они с экскаваторщиком пожимают друг другу руки, представляясь, и скрываются в утробе гигантского механизма. Оператор идет следом. На горизонте появляется быстро приближающийся тракторист (без трактора), у него чутье.

Они приговаривают в кабине литровый Black Label. Течет дружеская беседа. Потом Серый садится в «линкольн» и едет на Москву, подбросив тракториста до брошенного трактора, а экскаваторщик, улыбнувшись, грызет земляные пласты дальше. Скрасили им рабочие будни.

Представляешь, говорит Серега спустя лет 20 после того эпизода, уже гораздо медленней ведя машину, и это уже не выпендрежный «линкольн», а громадная безликая «таха»: вчера в эллинг (Речной гараж; в Красноярске, на Енисее, некоторым заменяют дачи и коттеджи .) приехал, там ночевал, и так выпить захотелось. А нет ничего. До магаза оттуда далеко ехать. Пошел к соседу — ну, через два гаража. Вижу: свет у него. Там новенький, генерал. Совсем молодой еще. Ну как я. Вот только что красные лампасы нашил. Из Москвы приехал. Есть, говорю, выпить. Он мне выносит початый Chivas Regal ноль-семь литра, немного отпито там, граммов сто. На, говорит, я больше не буду, забирай.

Я пока до эллинга шел — глотнул так хорошо. Stopped. И вылил весь пузырь в реку. Не, не паленый он. Но как представил, за что ему поставили эту бутылку. Ведь не купил же он, откуда у него такие деньги. Как представил, за что и кто ему поставил…

Серому надо было миллион подписей, и он их собрал, но за час до назначенной в ЦИК процедуры их сдачи, за ним приехали и отвезли его на встречу с дочерью Ельцина Татьяной. Они с Малашенко уже посмотрели его ролики — длинный, вроде фильма, и покороче. Кадры с экскаватором, кстати, не вошли. Серого снимал суперпрофессионал. И ролики произвели, видимо, серьезное впечатление. Серега проговорит с Татьяной 15 минут. Выйдет и отменит сдачу подписей — «чтоб не оттягивать голоса от признанного лидера и не дать ни одного шанса красному реваншу».

5.

Название «Машина времени» — типичное для 60-х, поначалу было еще типичней — Time Machines («Машины времени»). Просто красивое название, не более того. Сейчас оно бьет в десятку: с кем еще, с чьими песнями бывшему советскому человеку так легко перенестись в свою юность, в поздний совок? «Машина» позволяет увидеть мир таким, когда ты на него глядел еще с любовью и надеждой.

Слушали «Машину», пели ее, и если разговор о поколениях имеет хоть какие-то основания, то вот оно, как раз одно из немногих оснований, база: Стругацких цитировали далеко не все, а «Битву с дураками» и «Солнечный остров» знали и пели, и «День рождения» непременно на каждом дне, и «Поворот», и «Скачки» пели ненавистные (может, потому, что их заездили), и в этом хоре не было тех, кто просто открывает рот.

Ну вот, например, когда в сентябре ехали на картошку с бэшками и с другими школами, в автобусе или у костра пели одно — «Воскресение», «Машину», ну «Динамик», немногое из «Аквариума». Позже, начиная со студенчества, слушали еще «Кино» и «ДДТ». Со временем — и чем дальше, тем больше — Шевчук будет казаться интересней в выражении эпохи, ну а Гребенщиков* — тот вовсе отдельно, на недосягаемой высоте после «Русского альбома», но «Машина» — первая любовь, то, что не забывается и с тобой навсегда, то, с чем ты начал осознавать себя во взрослом мире, часть твоей самоидентификации, твоих реакций на вызовы извне.

Этот гнусавый ма-асковский голос пел их, их всех с 70-х, в 80-е — пока они слышали его песни. Потом они сами в машину времени попадут, под нее попадут, время будет в каждом из них, в глазах, в жилах.

Они, казалось тогда, сделали время, заделали, запустили, оно потекло, пошло, хлынуло. Оно гудело в них, как ток в высоковольтных ЛЭП, и полупроводников не было, только полные и безоговорочные, их и не спрашивали, и было не до песен — можно и нужно было жить в полный рост.

Что лично до меня, помню, в июне 1994 года внезапно обнаружил, что «Машина»-то здесь, по-прежнему с нами, нашел себя на триумфальном концерте на 25-летие группы на Красной площади, и вот там я снова слушал их — позволь уже себе счастье, разреши, в чем всегда проблема, вот же этот миг — и слушал с абсолютным внутренним удовлетворением, точно это и мой триумф, эта площадка была их безусловно. Затем снова погрузился во взрослую жизнь, в ту, когда не до песен, ну и ладно:

важно, что ты слушал в отрочестве, в 82-м. Это с тобой до пенсии и дальше. Британские ученые доказали. Самыми темными ночами нам светят давно сгоревшие звезды; смерти нет.

А потом, наверное, уже во второй половине нулевых, с выходом альбома «Time Machine», вновь обнаружил: тот же голос снова поет их. «Как странно узнать, что иные игрушки / Живут дольше игравших в них в детстве людей, / Салют генералам, увешанным салом»… И т.д. Вот так, в лоб, публицистично, да и фиг с ним. Главное — жив этот голос, летит над городами, крышами, он тут. И тот же отличный звук, те же оммажи, в том числе себе, давним, — россыпью, блестками по ходу, та же цельность и простота, и ничего лишнего. И все по местам, только зал уже на четыре пятых пуст. На четыре пятых в нем незнакомые лица, тот мир, твой, истаивает.

And here's what else. В начале 80-х, глядя на себя со стороны, они ощущали некую крутизну в том, что слушают вот это в мертвом пространстве, сожравшем время и отравившемся. Сам процесс слушания той музыки уже виделся вызовом действительности, и они, таким образом, были причастны. Демонстративный акт самоуважения.

Прошла эпоха, и сейчас — это маркер почти того же, это тоже вроде вызова, вот только для окружающей публики нет в том никакой крутизны, она смотрит на тебя, скорее, с сожалением, а то и с презрением. Иногда с ненавистью.

…Вообще, конечно, заслужили — если оглянуться, оглядеться и зафиксировать этот путь в 40 лет.

Где вы были эти сорок пропащих лет?

Ненавидят, правда, за другое. Не за то, за что стоило бы. Ну как в 80-е наказание дали — не за то. Еще до приключения.

Для тех, чье детство или отрочество прошли в 70-е, юность, взросление — в 80-е, сегодняшнее отношение к Макаревичу — что-то вроде вопроса «чей Крым?». Test. И это четкий показатель, насколько тестируемый сохранил себя того — юного, полного надежд, желания сделать эту жизнь осмысленней и человечней. Готового хотя бы однажды не смириться с рамками, стенами, запретами, компромиссами, диктуемыми реальной жизнью.

Да, ничего мы не смогли. Но попытались… Не знаю, есть ли поколения, можно ли говорить о чем-то общем не только в судьбах, но и во взглядах, в принципах. Однако только лишь то, что родившихся во второй половине 60-х в российской власти исчезающе мало по сравнению с людьми старше или младше, одно уже это, что для вас не значит ничего и никого ни в коей мере не утешает, меня все же — нет, не наполняет гордостью за поколение, но как-то успокаивает, что ли.

Узкий, жалкий подход — на фоне «семи миллиардов растерянных граждан / Эпохи большой нелюбви». Я понимаю, да. Но это изнутри идет, это — попытка оправдаться и хоть как-то примириться с жизнью. И, думаю, за то, что это оправдание себя и примирение с жизнью возможно, надо поблагодарить и «Машину». Думаю, когда мы все со сверстниками, кому удастся, состаримся — нам, старикам, как положено, будут сниться львы.

* Entered the Russian authorities in the register of "foreign regents".