«Является ли искусство демократичной территорией? Нет!»

Худрук Венского фестиваля Мило Рау — об отмене выступления Теодора Курентзиса, политическом театре и возвращении авторитаризма

С этого года интендантом Венского фестиваля — одного из главных мировых театральных смотров — стал швейцарский режиссер Мило Рау. Одним из первых информационных поводов, заставивших говорить о фестивале, стала отмена выступления Теодора Курентзиса, хотя спектакль Кирилла Серебренникова, например, в программе остался.

Начало карьеры Мило Рау связано с Россией. В 2013-м он поставил в Москве «Московские процессы» — три спектакля, восстанавливающие ход судебных процессов над создателями выставок «Осторожно, религия!», «Запретное искусство» и участницами акции Pussy Riot в Храме Христа Спасителя. Процессы, проходившие в Сахаровском центре (закрыт и лишен помещения в 2023-м), стали событием, на которое пожаловали все — от лучших журналистов до казаков с нагайками и чиновников из УФМС, проверявших, на каком основании Рау находится в РФ. Тогда документы у него были в порядке, а вот после Мило стал невъездным. Спектакли, сделанные режиссером, уже ставшим знаменитостью, гастролировали в России без его участия. Итогом «Московских процессов» стал также «Международный институт политического убийства» — так Мило назвал свой театр. Он ставит спектакли на острые социально-политические темы: «Радио ненависти» (2011, о геноциде в Руанде), «Сострадание: история одного оружия» (2016, Красный Крест в Африке), «Революция: история театра» (2018, гомофобия), «Пять легких пьес» (2019, история жертв бельгийского маньяка Дютру) и так далее. Три последних вышли в городском театре Гента, который Рау возглавлял с 2018-го до конца нынешнего сезона. Венский фестиваль под его руководством тоже напоминает спектакль: по всему городу, на всех площадках фестиваля висят растяжки с призывами на английском и немецком: «Опасайся постколониального колониализма!» и «Мы задолжали миру революцию!», а сам Рау со своей командой учредил «Венскую Свободную Республику». Шутки шутками, а знакомые венцы говорят, что Рау всерьез провоцирует правых. И дальнейшая его судьба как худрука Венского фестиваля пока неясна. Сам он в джинсовом костюме и сандалиях бегает по всем фестивальным площадкам, представляет публике спектакли, ведет дискуссии — и так почти 24 часа в стуки. Лера Пешкова встретилась с Рау в штаб-квартире фестиваля и обсудила с ним пресловутую отмену русской культуры и ситуацию с выступлением Курентзинса. А также планы по реорганизации Венского фестиваля и приверженность идеям революции.

— К столетию Октябрьской революции в берлинском «Шаубюне» вышел ваш спектакль «Ленин». Честно говоря, он меня поразил. И великолепная Урсина Ларди, которая на наших глазах превращалась в умирающего Ленина, и ваше театральное исследование революции 1917-го и ее последствий — всё это вмещалось в один день человека, утратившего не только власть над страной, но и над собственным телом. Откуда у вас такой интерес и такие знания о России?

— Интерес был всегда. Тинейджером я стал учить русский, но не доучил. Я был впечатлен русской литературой и культурой вообще. У вас же не только Достоевский с Толстым — за ними следуют великие поэты, скажем, Маяковский. А потом и вся эпоха авангарда — это невероятно интересно! Ну и меня впечатляло, что Россия, как, кстати, и Германия, легко шла на эти глобальные социальные эксперименты: «О’кей, давайте все станем коммунистами и построим коммунистическое государство». Да, это вылилось в трагедию, но, возможно, именно эта кровавая история — причина появления в России столь великого искусства.

— Возможно, в этом как раз проблема: наша культура в целом, наша литература и в особенности театр выросли из нашей кровавой истории и многовекового рабства. Рабство и покорность очень подходят для массовых искусств — для балета, например.

— Это правда. Но вспомните систему Станиславского или Михаила Чехова — это всё супериндивидуально. С другой стороны, ваша муштра в балете и в музыке — назовем это китайским подходом. И в то же время вспомним историю русской поэзии, ее же не с чем сравнивать, поэзии такого уровня не было ни в одной стране!

— Считается, что это всё из-за структуры русского языка: он очень удобен для стихосложения. И всё же от признаний в любви к нашему искусству я хотела бы перейти к теме более неприятной. Как вы относитесь к пресловутой отмене русской культуры?

— Вы, наверное, заметили, что в нашей программе много российских артистов. Художник, придумавший весь дизайн фестиваля, — Виктория Ломаско, в афише — «Барокко» Кирилла Серебренникова и так далее. Мои связи с русскими артистами никуда не исчезли. Многие из них оказались в изгнании — и я стараюсь их поддерживать. Я также пытался найти платформу, на которой могли бы сотрудничать русские и украинские артисты. В случае с Теодором Курентзисом и Оксаной Лынив (дирижер из Украины. — Прим. ред.) это не получилось. Однако на открытии украинский режиссер Стас Жирков и две участницы Pussy Riot работали вместе. В моей опере «Милосердие Тита» были заняты певцы из Украины и из России. В общем, я против кэнселинга. Но в случае с Курентзисом мне пришлось пойти на отмену его выступления. Так что, если вы меня спросите, является ли искусство демократичной территорией, я отвечу: нет.

Сейчас, учитывая всё происходящее в мире, оно ею больше не является, потому что не допускает разных мнений.

Всё было бы понятно, если бы Курентзис был фанатом Путина, но он им не является. И всё равно его выступление пришлось отменить. Я считаю, что это неправильно: должны быть красные линии, а внутри них — пространство для разговора, терпимости и солидарности. Идет война между Россией и Украиной, между Палестиной и Израилем — и в таком случае фестиваль должен стать площадкой, на которой возможен обмен мнениями. Это моя позиция. Но в случае с Оксаной Лынив это не сработало: Оксана объяснила мне, что музыканты Национального симфонического оркестра Украины не приедут, если в программе фестиваля будет работающий в России Курентзис. И я понял, что не могу принять решение не в пользу украинского оркестра — просто из солидарности с этой страной.

ЧТО ГОВОРИТ ОБ ЭТОМ ОКСАНА ЛЫНИВ?
В интервью изданию «Украинская правда»:

«Со мной переговоры об этом концерте велись с мая прошлого года: мы обсуждали участников, оркестр, дату, произведения. Но ни словом интендант Венского фестиваля [Мило Рау] не оговорился, что планируется двойной ивент.

Оказалось, что они имели в виду такую идею: вот две страны в войне, и вот у нас на фестивале есть два артиста, которые представляют для всего мира каждую из своих стран. И мы поставим этот “двойной реквием”, где Курентзис будет дирижировать Реквием Бриттена, а Лынив будет дирижировать Реквием Станковича. А еще мы запланируем дебаты между ними в Вене на тему “Искусство во время войны”.

И самое главное, что я об этом ничего не знала! Накануне пресс-конференции мне послали эмейл: “Послезавтра мы объявляем программу и надеемся, что для вас не станет проблемой вот такая концепция вашего совместного события”.

У меня отнялся язык! Мое агентство срочно связалось с фестивалем и заявило, что я отказываюсь от участия, что я возмущена такой коммуникацией со стороны Венского фестиваля.

Интендант фестиваля взял неделю. Его первой идеей было оставить выступление оркестра Курентзиса, но заменить дирижера. Но, наконец, проект отменили вообще.

Потом интендант долго извинялся, говорил, что они не могли представить, что это повлечет за собой мою реакцию. Я понимаю их. Курентзис умело и успешно маскирует свою политическую позицию по имиджу такого музыкального мессии, который вне политики и пришел всех спасти высоким искусством.

Кстати, мнения прессы и мнения самих европейцев сильно разделились. The New York Times, например, назвала идею интенданта фестиваля нечувствительной и необдуманной. А вот материалы в немецкой прессе, где я комментировала и ситуацию по Курентзису, и [оперную певицу Анну] Нетребко (ее выступление на фестивале в Висбадене), получили много негативных комментариев от читателей уже в мою сторону. Они писали, что я использую эту политическую ситуацию, чтобы убрать конкурентов, что я не понимаю объединяющую роль искусства, что украинские исполнители и композиторы всё равно никому не интересны».

— Что вы скажете о «Барокко» Серебренникова?

— Разумеется, я видел этот спектакль раньше, потому я его и пригласил. По приемам, то есть по тому, как он сделан, это не авангард, а вполне классическая работа. И я был уверен, что она привлечет публику, скучающую по такому театру. Авангарда у нас в программе и так хватает: это спектакли Флорентины Хольцингер, Корнеля Мундруцо, это и мои «Дети Медеи» — все эти постановки радикальны и агрессивны. Работа Серебренникова впечатляет, ее трудно не принять и не заметить ее размаха. И, конечно, это политический спектакль. Но сделан он привычным зрителю способом. Я знаю Кирилла с 2013-го, я ставил «Московские процессы» в тот год, когда открылся «Гоголь-центр». В это время Кирилл был еще довольно близок к режиму, но мы знаем, что потом всё резко поменялось.

— Как раз тогда, в Москве 2013-го, вы придумали назвать свой театр «Институтом политических убийств». Что вы думаете о политическом театре сегодня, когда человечество буквально раздирают противоречия, а люди превращаются в агрессивных монстров?

— Я уже говорил: пространство искусства, пространство театра — те площадки, где у нас могут быть конфликты, но мы никого не исключаем, не воюем и не убиваем. Помню, что, когда занимался «Московскими процессами», то настоящую адвокатессу, участвовавшую в нашей постановке, спросили: вы же работаете на реальных судебных процессах — зачем вам этот постановочный? Она ответила: «Как раз здесь, в Сахаровском центре, я впервые не на сцене: я не знаю, куда мы зайдем, и финал открыт». В политических процессах, происходящих при таких авторитарных режимах, как в России, финал известен заранее: у всех одно и то же мнение, будучи членом суда, вы знаете, какое решение должны принять в конце. Поэтому я и считаю, что искусство — свободное пространство. В каком-то смысле это опасно, потому что принять участие может любой. И заранее не предугадаешь, в каком направлении всё пойдет: к свету или во тьму. Когда мы сейчас устраиваем наши Венские процессы, мы каждый раз не знаем, чем всё кончится.

Кстати, во время суда над кураторами «Запретного искусства» и «Осторожно, религия!» и участницами Pussy Riot в Москве всё шло к тому, что процесс будет вновь проигран. То есть процесс, инсценированный мною в Сахаровском центре, мог кончиться, как и реальный суд, — и тогда Pussy Riot, пусть и метафорически, снова отправились бы в лагерь!

В этом опасность политического искусства.

Когда вы ставите Чехова или любую другую пьесу, вы знаете, чем дело кончится. А мне нравится, когда я не знаю финала. Мне нравится искусство, которое что-то меняет.

Как было сказано в первом пункте нашего «Гентского манифеста» (манифест — программа действий Мило Рау на посту интенданта городского театра Гента. —Прим. авт.): «Политическое искусство не просто описывает мир: описывая, оно его меняет». Ну или, как говорил Жан-Люк Годар, «делать фильм означает изменить способ создания фильма, способ его распространения, то, как его смотрят, и то, кто в фильме представлен». Очень важно об этом не забывать: мы создаем искусство не только для того, чтобы представить его зрителям, но чтобы поменять сам процесс создания искусства и наше последующее его восприятие. У меня есть целая теория о метаискусстве — это очень материалистичная теория о том, что такое репрезентация, и о том, что быть политическим искусством значит делать всё это явно. Потому я надеюсь создать «Венскую декларацию», создал «Гентский манифест» и так далее: я хочу, чтобы публика судила нас по нашим законам и следила, чтобы мы делали всё то, что сами же декларируем. Возможно, после этого меня уволят, но я к этому готов.

— А как вообще случилось, что вы в 2012-м приехали в Москву и занялись политическими процессами?

— Помню, что Сахаровский центр пригласил меня вместе с Дойчес театром и музеем Шиллера: мы должны были делать проект о ГУЛАГе. А потом писатель Михаил Рыклин сказал: «Зачем тебе воплощать на сцене сталинские процессы, ставшие уже классикой? Возьми что-то из современных путинских процессов!» Я сразу понял, что он прав. Рыклин предложил взять три процесса. Но на тот момент я знал только про два: «Запретное искусство» и «Осторожно, религия!». Пока мы репетировали, случилась акция Pussy Riot в храме Христа. Так у нас получилось три процесса. Жена Рыклина участвовала в «Осторожно, религия!» в качестве актрисы. К сожалению, потом она покончила с собой. Сам он уехал из страны, последние лет десять живет в Германии, сейчас Рыклин очень известен среди местных интеллектуалов.

— Вы не узнали бы Москву, окажись вы в ней сегодня: Сахаровский центр ликвидирован, многие из тех, кто там работал, уехали. Часть людей затаилась, другая в прямом смысле хочет крови. Но россияне не уникальны: как мы уже говорили, запрос на тоталитаризм сейчас есть во всем мире. Можно ли это изменить? Или это как в моде: после узких джинсов все надевают максимально широкие; после свободы наступает фашизм и тоталитаризм — и так по кругу?

— Думаю, вы правы. Самое непонятное в истории для меня именно то, что она повторяется.

— В России она повторяется как-то уж слишком быстро.

— Да, согласен, происходящее сейчас невероятно. Есть проблема, которую все мы знаем: частная собственность. И то, что у власти и вокруг власти есть некая сеть богатых людей, владеющих капиталом и собственностью. Все знают, что именно они привели к власти Путина, поскольку он был им удобен, а он пошел гораздо дальше, чем они ожидали. Это так же, как Гитлер, который был выгоден крупным предпринимателям в качестве защиты от коммунизма.

Думаю, проблема в том, что элиты научились использовать демократию: иногда она становится для них удобным инструментом, а потом меняется время, и им становится удобнее авторитарная власть.

То есть они попеременно используют то одно, то другое. Поэтому я и утверждаю, что гражданское общество должно объединиться и выступить против элит, вся проблема в них. В одно время это Сталин, потом — Гитлер, в другое — Путин или Трамп, вы их знаете не хуже меня. Иногда они вырастают до таких размеров, о которых никто и не думал. Но в принципе, это всегда одна и та же система: если тирания заходит слишком далеко, то вслед за ней наступают лет 20–30 гражданского общества. А потом вдруг мы начинаем стремительно катиться назад — думаю, это происходит потому, что элитам кажется, будто свобода зашла слишком далеко, и они выбирают авторитарный режим. Именно это сейчас и происходит во многих странах. Даже Австрия движется прямиком к авторитарному режиму. А лет сорок назад всё шло в прямо противоположном направлении.

И всё же я настаиваю, что основная проблема — это частная собственность на производство и на землю. Я много сотрудничал с Движением безземельных рабочих (бразильское движение, которому посвящена одна из последних постановок Рау «Антигона в Амазонии». — Прим. ред.)— они нашли способ уничтожить власть и ее лидеров, но самое сложное — уничтожить частную собственность. Она ведь неприкосновенна. Разумеется, я не против того, чтобы у меня был свой дом, а у вас — свой. То есть каждый должен владеть тем, что ему реально нужно. Но не тысяча домов, которыми вы владеете в одиночку. Думаю, это единственное решение: зачем мне насилие, если оно не даст мне ничего материального?

— Ну как же, а власть?! Она самоценна. Как вы помните, российские большевики первого поколения часто были убежденными бессеребренниками и при этом построили всё на насилии. Думаю, человечество еще не готово к той модели, о которой вы говорите, — мы снова устроим бойню. Сначала придется убить тех, у кого много домов, потом тех, у кого их пять, потом тех, у кого три, потом тех, на кого донесет сосед…

— Не знаю, что вам сказать. Я пытаюсь найти выход, но четкого ответа у меня нет.

— Меня, как и многих сегодня, пугают крайне правые партии. Но с некоторых пор я стала опасаться и крайне левых. По сути, это одно и то же. Два года назад, когда я только приехала в немецкий город N, я снимала комнату в квартире. Парень, снимавший эту квартиру у хозяина, был в ней главным. Он говорил, что он левый. Пришла зима, он не стал включать отопление, чтобы не загрязнять среду и не помогать русским воевать в Украине. Температура упала до нуля, я напомнила ему, что я тоже часть среды — живой организм, страдающий от холода. В конце концов мы договорились, что за отопление крошечной комнаты я буду ему доплачивать отдельно. Через полгода я съехала, а он прислал мне счет на серьезную сумму (мои немецкие знакомые сказали, что она завышена раза в два, а то и больше). В общем, наш левак жаждал денег.

— Начнем с того, что левый, который требует с вас больших денег, — не настоящий левый. Но я хотел бы немного защитить этого парня. Иногда все мы говорим одно, а делаем другое. И тут как раз важно то, о чем мы с вами говорили: поменять общую структуру! Этот парень хотел бы быть левым, но он может выжить, только вымогая с вас деньги, и, в общем-то, это трагедия выживания. В глубине сознания он отлично знает, что не прав, но он живет в структуре, где нельзя поступать так, как считаешь правильным.

Вот поэтому здесь, в Венской республике, я пытаюсь организовать структуру, где мысли не расходятся с делами. Приведу вам пример. Частью фестиваля с этого года стала The Academy Second Modernism, работающая в Нью-Йорке. И там мы заметили, что начиная с эпохи модернизма, то есть за последние сто лет, процент женщин-композиторов от общего числа композиторов не изменился: 7% женщин и 93% мужчин. Но если вы откроете любую газету на странице, посвященной опере и концертам, вы увидите красивую женщину со скрипкой или женщину-дирижера. Так функционирует культурный сектор: с одной стороны — наши левые идеи и философия, с другой — вечерние газеты. В общем, надо создать структуру, где будет квота на женщин-композиторов. А если квота не выполнена, то вы, например, не можете просить денег у государства. Мой контракт с Веной — на пять лет. И каждый год мы будем выбирать десять женщин-композиторов и представлять их новые работы. За пять лет мы планируем познакомить аудиторию с пятьюдесятью новыми композиторками!

Вы скажете, что это натяжка, что всё это искусственно, но только таким способом мы можем выровнять ситуацию! Именно поэтому я и создал Совет республики, где почти сотня очень умных людей следят, чтобы мы воплощали то, что мы сами же и провозглашаем. Потому что нам ведь только кажется, что мы живем при демократии или при либеральном капитализме. На самом деле мы всё еще в феодальном строе.

Эпоха демократии еще не наступила. Давайте опробуем ее хотя бы в маленьком масштабе — здесь, в Венской республике.

— Объявив на пресс-конференции о создании Венской республики, вы перво-наперво учредили суд. Мои друзья, побывавшие на втором процессе, сказали, что он был посвящен ковиду, ковидным ограничениям и, в частности, тому, как распределялась помощь бизнесу. В итоге обвиняемый, то есть государство, был частично оправдан. Расскажите о вашей идее.

— На самом деле, еще до суда мы учредили Совет республики — это Совет, представляющий аудиторию и в то же время призывающий город, страну и весь мир присоединяться к Венской республике. В Вене 23 микрорайона, и каждый имеет в Совете трех представителей, к ним добавлены 11 людей искусства и активистов (среди них Эльфрида Елинек, Сибилла Берг, Сандра Хюллер, Кирилл Серебренников). Пока идет фестиваль, Совет участвует в слушании таких вот судебных процессов. По результатам мы составим Конституцию Венской республики, на ее основе и будем решать, как курировать Венский фестиваль в будущем.

Первый судебный процесс был против правительства республики Австрия; второй, который вы упомянули, — против мер и запретов, предпринятых во время «короны», — насколько они были законны и прочее. Еще один процесс — против FPÖ (*Австрийская партия свободы. —*Прим. авт.), крупнейшей правой партии Австрии, которая служит примером для всех правых популистских партий в Европе. Четвертый — против ангажированного искусства в целом.

Чего я жду от этих процессов? Это открытые площадки для дебатов, во время которых гражданское общество может вернуть себе влияние на парламентскую демократию. Мы критикуем правительство, партии, но также и то, как устроен культурный сектор. Мы хотим понять, как надо изменить культурные институции, начиная с Венского фестиваля. То есть мы выбрали огромную институцию, чтобы поменять ее снизу доверху. Проблема в том, что в Западной и Центральной Европе демократичны практически все институции за исключением тех, что занимаются искусством. В искусстве до сих пор царит феодализм: наверху всегда есть арт-директор или арт-группа. Все остальные им подчиняются. Город или государство дают им деньги, но никак на них не влияют. Культурный сектор — это часть госсектора, но функционирует он как частный. Я хотел бы поменять это во всех институциях, к которым имею отношение. Таков мой скромный замысел.

ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКЦИИ
Уже после публикации материала стало известно, что депутат австрийского парламента от партии свободы Кристиан Хафенекер направил министру по делам СМИ запрос с целью проверить Венский фестиваль на наличие «вмешательства во внутренние дела» из-за зарубежного финансирования и ущерба репутации FPÖ.