Desperate diary: a look from Russia from the war | Colta.ru

As we promised, the project“in separation” is extremely interested in what was called “human documents” in the 20th century: diaries, letters, wartime testimonies, where people are visible without their social masks or without obligations to a public word and “literature”, where the voice and thought are minimally distorted by medium.

We will publish such documents and begin with the personal diary of the philosopher, which she began to lead long before the war and continued to write all these years. Since February 2022, it was in Russia without a might, so it is clear that we have printed fragments of this big diary anonymously.

We are looking for and continue to look for such personal texts that arose since February 2022.
The closer to the personal, the more true we are - or I want to hope for it.

If you are interested in showing the editors your diaries or letters to wartime friends - of course, with mutual consent - you can send them to us by mail colta.pr@gmail.com . We will try to answer you, and we will publish the most valuable and significant.

The proposal is really for any geographical point of the world.

Prevent

On February 23, 2022, I watched with the old friend of Kamon Kamon. The film ended closer to midnight, we went out into the frosty air and went to drink wine. The other day, my daughter passed the last exam for a German scholarship, we were full of hopes, but hopes were by no means bright: her possible move on a training visa to Germany was subconsciously perceived as a form of flight and salvation from ... from which it was about to break the lips, but not pronounced. February 24 at 8 in the morning, when I read the news, the vague “from” found an expression - from the impossibility of influence my fate.

The next morning we woke up in another world ... The changes began instantly: the new world consisted of conventions and restrictions, and asking questions about their expediency was useless. A sad excitement reigned everywhere-someone urgently withdrew money from foreign exchange bills, someone was looking for cheap tickets and the opportunity to live with friends, and then it quickly became clear that such a time, like “later,” did not exist.

Some encouraged me to follow them - to sell everything, to run without looking back. But the daughter ended the 11th grade, the dog was sick, there were people nearby whom I could not easily take and throw for the sake of their impulsiveness ...

As a result, those who stayed in Russia were completely isolate - regardless of beliefs and a civil position.

The war destroyed social networks - they turned into a rage car. The phenomenon like shitstorm brightly proved to be ... gestures of demonstrative solidarity began to cause a feeling of some awkwardness over time.

A number of opinion leaders appeared quite quickly. Everyone who left, felt obligated to identify their distance with Russia, declare a break with the past, and openly. The old friend, who left immediately after the start of the war first in Finland, and then to France and discovered a lethargically sleeping Ukrainian identity in himself, wrote to me: “Well, it is clear that you are against the war, and you are for Ukraine?” That is, it was simply enough to be against the war, it did not give you a complete existential status, the right to being.

And the other friend-a wonderful, smart person-transferred money to his money at that time, spoke about the ruined children of Donbass, as if his money could have another goal, except to ruin someone else's life. Or do different people have different existential supports that make the life of some worthy continuation, and the life of others - immersion in nothing? And who is the judges? ..

A series of out -of -assignments swept in our friendly circle. But the place of residence does not make us more humane, smarter and even more moral.

The time has come for a restraint lesson: “I’ll say nothing”, I thought and began to write less and less in social networks, and more and more in the diary. The inevitable non -cell has become the norm, and not only for me, but also for many, experiencing pain, but not ready to fight with network demons for each comma.

The first year was the year of complete, total disorientation. "How is it possible?" - This question pressed as a grave plate. The idea that it is necessary to leave, that the departure is inevitable, overthrowed day and night. After the daughter’s departure to Germany, this thought began to get sick: she grew and gave metastases.

In order not to go crazy completely, I began to write my observations ... Later they were published in the collection that came out in Prague. It was, in fact, my first step, to become in the end to what I became - has not yet left the defeat. In life, as it was before the war, there was no return.

Meanwhile, the repressive machine twisted its nuts more and more. But simultaneously with attempts to disrupt the thread, the accumulation of metal fatigue went.

The process of losing friendship began - as a state that has a certain value. I was scared and tried to resist. In the fall of 2023, she wrote to former friends, with whom she somehow stopped communicating from the winter of 2022. We met, everything seemed to be “good”. But I could not. I could not accept that they perceive what is happening as something “normal”.

Real independence is when a person really lives without taking into account others. This is what I learned well.

Pepperstein has such a story about the 90s “The conversation of the wine window”. In the end, he writes: “It was the time of the gap between the systems: we called it the time of empty walls. The posters, inscriptions and slogans of the times of socialism have already been lifted, and the capitalist advertising of goods has not yet taken their place. As in the apartment, from where one family has already moved, leaving on the wallpaper only squares and rectangles from their pictures and photos, and the other family has not yet settled ... <...>

It is now customary to recall that period with horror and disgust as the time of collapse, chaos and banditry, but that time was also a time of freedom - real, crazy freedom. That period became a mystical interval, when the heavens were open, wide open - this was the gap between the systems, and in this gap it powerfully blown out by the cosmos. Indeed, something inhuman was present at that time, it was too sharply and tactlessly opened by those forbidden levels of being that usually remain hidden. <...> But we did not consider ourselves to people, were not interested in commerce, they did not sympathize with anything to human and were happy. ”

I don’t know anything more accurate about this time ... But only one of the two terms remains from him: we still do not consider ourselves people.

Nevertheless, it was necessary to turn yourself to the future again, to some significant goal. As Nietzsche said: “Who has“ why? ”, He will withstand any“ how? ” If the prisoner found “why” his life, his inner goal, he managed to rise on a terrifying “how” of its current existence and survive before the nightmares of camp reality, Frankl wrote.

I furiously searched for this "why."

And it fell deeper into a state of powerlessness ...

A non -classical subject is no longer the ruler of the world, the topic of powerlessness as a refusal of understanding is very well expressed by Levinas. Understanding is the appropriation of the meanings that we find in a person, text, in another, in art. But Marion, for example, speaks of a rich phenomenon - it surpasses understanding and does not allow appropriation or digestion. This is a revelation. This position of powerlessness, confusion frees you from excessive claims. We are trying to understand a lot that, perhaps, it is not intended for our understanding.

And now - notes from the diary in a chronological order. The diary of the war.

Eve of 2022

To say that the past year was difficult, perhaps, dishonest in relation to the idea of ​​the test, which led all the events of my life of the last year ... I found out whether again? - That friendship has borders and conditions. I watched how many years of attachment collapses, how the words spoken from the pain, from pain, unfold all relations back, as people familiar become nameless, and the distant shores suddenly turn out to be close. I learned not to forgive, but to forget, to let people go like a leaf on the water, to see them off until they are hidden, and to store this look as a farewell letter. I learned to see the weaknesses of even very close people and accept them for a given that cannot be changed.

I began to be silent more. The tongue comes from the street, and something always remains of it in it. He summarizes to the misunderstanding of what should remain personal. You begin to understand this better when you are alone for a long time.

I found that the stylistic kinship between people is much stronger than any blood. I managed to verify once again: there is neither strong bonds nor a strong union, but there is a strong rejection.

In my life, such a number of pains burst out unexpectedly that all its visible and invisible boundaries staggered, became unsteady, like reflections in the water, and I realized that they should be so and if the rigidity could be justified in something, then not in that.

I learned to live in these unsteady boundaries, learned to accept my life every day every day. In the end, it does not matter how the river flows - directly or with a thousand bends; The main thing is that she falls into the sea, and not into a pond in which linen is poured and linen. I continue to believe that I swim to the sea ...

03/12/2022

Life was replaced.

Lord, I have so little strength, and I am so many years old ... Lord, I'm scared.

Therefore, do not judge strictly my chaotic notes, which were once written, written yesterday, a week ago, today, united by some complex inner line of life that was interrupted ...

03/19/2022

Work is getting harder. Many students are demotivated, confused, crushed. I must be stronger. Should be a support. And I cry on the way to the lecture ... and I can’t get together at all.

Lord, where to get the strength to survive and not to coarse, not to denigrate, not be filled with hatred ... how small and fragile can be a person before a surging darkness. And the lumen is not visible ...

04/15/2022

For almost a month I did not write anything here. I read what others write. I read with sadness, with pain, with bewilderment. A lot of cynicism, a lot, colossally a lot of “holy” hypocrisy, moral narcissism, ethical arrogance. After reading the FB tape and news in the morning, there was often no strength to stand up and send your body to give lectures to students. I wanted to lie with an exclusively and contemplate on the ceiling of the sun bunnies.

But the internal work is going on, very intense, intense. The question is how to withstand the whole truth about yourself and about the world that is revealed in this work, how to more accurately translate the inner word into external. It seems that all language cliches are terribly lying, information bubbles are multiplying, the tongue eludes, exposing the complete impossibility of building “large narratives”.

The morning begins with the struggle with convenient self -deceptions, the day leads again and again to a simple, seemingly thought that the question "How to worry correctly?" or "How to see right now?" It makes no sense. This is a trap. The evening ends with silence and silence, a walk with a dog, sometimes with silence with someone.

And in the morning I ask myself the same question: where am I and what is my place?

UPD . Therefore, I do not want to hysterically run away, emigrate, declare myself a refugee, look for political asylum, etc. I want to stand in this total uncertainty in the world. As much as I can withstand it. And as much as I need to understand where I am and what is my place.

***

It seems that one of the main mutations of our time is the disappearance of a “complex person”. This made that monstrous polarization that exists now in a society that is choked with hatred now.

The world has entered the new stage-the privatization of meanings generated by the deepest ignorance of modern man in the field of his own traditions and the erased perception due to automatism and habit. Any necessary meaning is attributed to any concept, and if you dare to doubt this truth, point missile strikes will be directed at you.

Modern man - and this foresaw Nietzsche - is under the oppressive influence of the context, which selflessly defines itself as a world of facts and common sense: a rampant of mediocrity. Among modern universities, presses, politicians, business, truth is oppressed. And in order for a person to open himself, he at least for a short while he needs to get out of this context.

Before our eyes, the whole twentieth century passed under the signs of an anthropological disaster. Now there are more and more people who can no longer say about themselves: "I think, I exist." More and more artificial creatures living an artificial, fictitious, sign life. But a person is a tall illness, not a creature, looking for how to get better better (Nietzsche).

The Qur'an says that God created man for testing. When we want to judge good and evil, we must not forget that we are creatures, only with the risk of existing ones, absolutely without guarantees. The consciousness of our testing, our limb helps to live a lot. In this sense, Nietzsche raised the main question of the modern era, speaking of a superman. He saw the arrival of the times when people are preparing to spread their dominance throughout the Earth, and he asks himself if a person is worthy of such a mission and whether his essence should be transformed. Gölderlin said: but where is the danger, saving grows there. I am aware of the current state of affairs as a situation of human increased responsibility for himself as a person, and not a humanoid being.

I'm scared, Lord. But you cannot retreat.

"Hold your mind in hell and do not despair ..."

Summer 2023

An incredibly stormy life is happening around: this is the Facebook tape every day. Everyone is discussing, scolding, reporting their movements, performances, publications, share personal achievements, demonstrate expert opinion and high social status. Against the background of this stormy life, my “achievements” are deprived of “achievements”: every day I perform the same series of actions, sometimes not even changing their sequences.

From endlessly gray outside the window in all its shades of the eyes, it became even more blind: I had to change points again. But I put them on only when I take it to read fiction-I don’t read anything else now, no, God forbid, scientific texts, or when I sit down to review some old film.

For the rest, blurry - without glasses - the outlines of reality are quite consistent with the same outlines of my current meager biography, which is sparing only from the optics of a successful, successful figure. I’m all the deepestly immersed in inner silence, I see less and less reasons to discuss anything, and even more so to argue. But why doesn’t I come to visit Seneca to talk about serenity at night? ..

02.09.2022
Silva Rerum

I rarely began to write in the FB, less often to look: it took me a departure to cope with that colossal internal work that was invisibly all this time. I did not want ready and replicated meanings, I did not want to have a sheepskin that so far I should live inside, I did not want to resort to the magic of collective consent or censure. And now, six months later, timidly peering out from under my shell, I see, alas, the same thing I thought about at the beginning of the year: the monstrous deficit of empathy. It is in empathy that we experience the greatest deficit.

There is too much world, and it is better to focus on privileges than trying to explain the whole. The time to recall the second maximum of the ordinary mind of Kant is to mentally put himself in the place of everyone, which implies a way of thinking free from prejudices.

02.11.2022

In front of me, S. Dobrya’s face, a good woman who from the very beginning did not support the war. A very believing person, volunteer in one parish, helps refugees (“Natasha, how ashamed I was ashamed today after the next shelling of settlements by our missiles to look into the eyes of a woman from the Donetsk region, ashamed, ashamed! Nemota covered nothing ... And she looks at me - and is also silent”). She does not have the opportunity to leave, there is no savings, there is also nothing to sell, the old people, the son of draft age, a small apartment on the outskirts of the city, and all this is on it alone. She is an ordinary hairdresser. Parents are sick, both, for a long time and hard, the son does not leave the house (there were already two summons), all the neighbors around are sitting quietly, even dogs are not heard. “Natasha, why don't no one go out? Why do we suffer all this? We have already wiped our feet, wiped into the sand, and we are all silent and hiding! Well, you, a smart person, a teacher, explain to me why we are not protesting? After all, this is all barbarism - everything that happens! ”

And so I, a “smart person”, do not know what to answer, looking into the red, tearful eyes of this tired woman. She could not send her son to Kyrgyzstan or Kazakhstan after September 20, because they have no money for a ticket or a living there. No. Leaving is a privilege. And those who cannot leave, leave sick parents, for example, who just has nowhere to go - a lot, we just don’t hear them, they do not sit in the FB, do not write posts, do not shout about their feelings - no one.

I am trying to support S., I understand that I’m not talking about, not about that, not so that all the words suddenly suddenly lie. All. Она слушает молча, а потом говорит: «Знаешь, у меня одна мысль, которая повторяется каждый день: встать утром, привести себя в порядок и… включить газ». И ты понимаешь, что она прочитала все твои невысказанные мысли…

Война очень хорошо сдирает маски, выявляет лицемерие, проявляет лицо каждого, высвечивает нашу порочность (поэтому нет, я не хочу на ту сторону «света»; я лучше останусь на этой стороне, где С. и такие, как она, пусть здесь и темнее, и труднее).

Мы — существа, пользующиеся речью. Этическое измерение любого человеческого действия заявляет о себе там, где энергия действия переходит в энергию языка, переводится в речь, — и так возникает отношение к Другому, которого мы либо выдерживаем, либо нет. Мы пребываем сейчас в интересных антропологических координатах: с одной стороны, пропаганда запрещает нам в первую очередь речь, то есть мы превращаемся в бессловесных существ, лишаемся опыта взаимодействия с Другим, которое возможно только через язык. А с другой стороны, «у каждого бреда своя веб-страница». Говорят все, много, пишут, что приходит в голову, аналитики, историки, исследователи, эксперты каждый день анализируют, исследуют и выносят свои оценки. Не знаю, как назвать в общем этот феномен — языковой эрозией, возможно, общим знаменателем которой становится неспособность нести ответственность — то есть буквально — отвечать — за свое безудержное говорение, в котором одни вгрызаются в тела других, только еще больше взвинчивая насилие.

Беда последних двух лет еще и в том, что глупые люди стали нормой, их вдруг почему-то стали все слушать и цитировать, приглашать. Заурядные души никогда не обманываются насчет собственной заурядности, но они получили шанс безбоязненно утверждать свое на нее право и навязывают ее всем и всюду. Ханжество политкорректности и полицейского беспредела. Активное подавление противоположной мысли. Полиция мысли. Everywhere. Как писал Адорно, «…среди идеологических методов… главное место занимает стремление быть понятым даже самыми недалекими».

15.11.2022

День без числа.

«Зима идет, и тощая земля в широких лысинах бессилья». Первый снег вызвал в памяти это стихотворение Баратынского. «Собака» Гойи — тоже про широкие лысины бессилья.

December 2022

В детстве я очень любила наряжать елку. Отец срубал елку сам и привозил из лесу на стареньком «Москвиче». Елки всегда были огромные, лапистые, занимали половину проходной комнаты в маленькой квартире-хрущевке. У нас были старинные немецкие игрушки, мы дорожили ими как семейной реликвией. Игрушки были очень тяжелые: огромные шары серебристого цвета. Их вешали на нижние ветки, которые сразу провисали.

В канун Нового года я ложилась спать на полу под нижние ветки нашей елки, среди пакетов с подарками. Это был самый счастливый момент в году: спать под елкой и загадывать будущее.

Правда, ничего никогда не сбывалось, и лет в 12 я перестала загадывать, предвкушать и вообще думать об этом. Елки становились все меньше и меньше, а вскоре и отец умер. Елки мы больше не ставили. Немецкие игрушки остались лежать на чердаке в коробке с ватой, и много лет их никто не доставал.

Когда дочка была совсем маленькой, она тоже любила спать под елкой, хотя я ей о детской привычке никогда не рассказывала. Праздновали мы Новый год втроем очень тихо и спокойно: никаких шумных компаний и гостей. И было хорошо, почти волшебно. Но потом дочка выросла, елки стали меньше, а в этот Новый год ее и вовсе нет.

Когда я стану совсем старушкой, я снова начну ставить большие елки и спать на полу под развесистыми нижними ветвями, загадывая себе свое прошлое, которого у меня будет много-много к тому времени, так что надолго хватит.

25.10.2023

Я никогда еще не переживала чувство оскорбительного существования с такой силой. Глобальный мир, выстраиваемый в последние десятилетия с такой тщательностью, привел к одному: к чувству глобального одиночества. При этом человек разучился уметь быть один. Так чтоб совсем один. Without the Internet. Без фельетонов. Без неумолкаемой болтовни, льющейся из всех утюгов.

Очень сложно взять себя в руки. Наверное, только Другой может взять тебя в руки, если он есть. А если нет… можно снова взяться за труднейшее из дел — за самосочинительство.

Раньше мне давалось это как-то естественно: я все время занималась доказательством себя самой, все время себя заново выдумывала, сочиняла, разрушала, разбрасывала камни и снова собирала. И между этим трудами — распадом и возрождением — были паузы, в которых я ждала, вглядывалась пристально в себя и себя не находила. Иногда паузы затягивались… И вот сейчас я беру ручку, и… мне нечего написать. No one.

Как человек драматического склада характера, я умела быть стойкой. Иметь мужество жить дальше. Оказалось, у трагического склада есть и другая сторона — это воля к потере.

20 месяцев болит душа. Но врач вчера разуверил: то не душа болит, то сердце, как оказалось, перенесло инфаркт. Истерлось.
В мире, в котором теодицея принципиально невозможна, роль теодицеи берет на себя истертое немое сердце внутри…

31.12.2023

Вечер 31 декабря. Салютов нет (запретили). Тихо и темно на улицах. Как в гробу. Радость и праздник у соседей — а у меня ощущение, что завтра — газовые печи.

Дневник дурака. 31 декабря 2023 года в 21:00 я наливаю себе в бокал вино и сажусь писать разговор с собственной глупостью. Вот мои итоги года, года, который длится с 2022-го. Это один год. Один бесконечный год, который начался 24 февраля 2022 года и никак не может закончиться.

Итоги моей глупости — непроходимой, наивной, беспросветной.

— Глупо было надеяться прожить тихо, отдельно, почти подпольно. Не лезть под софиты. Я наивно думала, что так можно не то чтобы перетерпеть, нет, но как-то выждать, что ли… Но не смогла. Уже в апреле 2022-го это стало ясно. Пришлось вылезать из-под могильной плиты.

— Глупо было думать, что старая дружба переживет все политические катаклизмы. No. Не пережила. Broken.

— Глупо было думать, что друзья поддержат даже в самой сложной ситуации. Нет, не поддержали. Точнее — многие не поддержали. Более того — поддержали даже просто знакомые, а вот друзья поспешили ретироваться.

— Глупо было думать, что при всевозрастающей мерзостности академической жизни можно делать вид, что Гуссерль важнее. No. Impossible.

— Глупо было надеяться, что, оставаясь здесь, можно жить. И я даже пыталась жить. То есть чувствовать, быть живой. But no. Здесь можно либо умереть, либо приспособиться, нормализовать ненормальное и спокойно получать премию за аннигиляцию собственной личности.

Те, кто знает срединный путь, — боги.

Перед Новым годом мне приснился сон: я ухожу куда-то в длинной красивой, развевающейся на ветру шифоновой юбке, в моих руках — небольшой пакетик с самым ценным. Я ухожу куда-то налегке, оставляя позади какие-то лабиринты и руины. Я не вижу, куда иду, но ветер развевает подол моей юбки, и назад дороги уже нет… С этим я проснулась 31 декабря. Пусть это будет знак того, что этот длинный год длиною в два года все же скоро закончится.

January 2024

«Успеть стать таким, каким был задуман».

Мыслями вернулась к одному отрывку из романа «Лестница Якова» Улицкой (которая нынче иноагент):
«“Лира” ставили сто раз, тысячу раз! А мы поставим его последний раз! Так сделаем, что потом просто смысла не будет его еще раз ставить, да? О свободе, о счастье ухода из мира, мира стихий, страстей, плоти, о преображении плоти, вот о чем надо делать… О переходе… <...> “Неприкрашенный человек” — и есть это бедное голое двуногое животное! And nothing more! Долой, долой с себя все лишнее! <...>

Это не только про Лира. Про каждого. Совершить обратное движение, закончить цикл: родиться, приобрести множество качеств, власть, собственность, славу, знания, привычки. Личность обрести, а потом все с себя скинуть. И саму личность. Дойти до полного, изначального обнажения, до состояния новорожденности, первоначальности. <...>

Нора, полжизни копим, полжизни выбрасываем. Каждый год жизни как кирпич. К 50 годам такой груз, что сил нет волочь. <...> Я все просмотрел, я выбросил половину жизни, половину людей, которых знал, любил, — родню, учителей, все, все лишнее…»

Личность сбросить. Дойти до полного обнажения. Остаться голым человеком на голой земле.

Согласиться с отчаянием.

Мы не знаем своих сил. Сегодня надо делать то, что можешь сегодня, говорю я себе уже 25-й день от начала года и продолжаю делать только то, что могу: я созерцаю потолок, лежа на диване.

Кажется, я перегорела полностью.

Думаю, что подвесные потолки — не самый удобный объект для созерцания в таком состоянии. Лучше, когда потолок с трещинами, в каких-то местах сыплется, видны линии стыковки плит — есть где разыграться воображению. Глаз устает от идеальной белизны потолка и скатывается вниз, на книжные полки.

Передо мной стена книжного шкафа. Считаю книги, которые я перечитывала много раз (больше одного), потом те, которые прочитала только один раз, потом те, которые не дочитала, и, наконец, те, которые только собиралась прочитать, но руки так и не дошли. В этих подсчетах проходит еще месяц.

Конец января — начало февраля 2024 года

Январь закончился какими-то странными весенними днями — солнце было не зимним, именно — весенним. Начался февраль. Густая пустота опустилась на меня и придавила окончательно.

Надо снова учиться жить — здесь и сейчас. Дни тянулись бесконечно серо, уныло, но пролетали при этом очень быстро, не занятые ничем.

Решительно ничем.

Думала о том, что потребности в культуре сейчас нет. И что мы могли бы передать?.. Тоску по несбывшемуся.

Новости читаю каждый день много раз, слушаю выступления многочисленных экспертов. Они все говорят очень правильные и умные слова. Им некогда лежать на диване и созерцать потолок. «Интеллигентура» — было такое словечко в советское время: прятаться за частности, чтобы не сказать главного.

К власти пришла раскультуренная сила. «Слаб человек, и все ему можно простить, кроме хамства», — говорил Блок. Возвращение этого оголтелого хамства — признак нашего времени.

За окном — бесформенная жизнь. Украдена эстетика жизни, эстетика отношений. Не осталось ни одного удобного, приятного ответа. Еще месяц в таком состоянии, и я приобрету форму жизни, близкую мыслящему океану Лема.

Придумала эпитафию себе (хотя не хочу, чтобы хоронили в земле): «Жизнь была прекрасной, но прожита зря». И если и ставить надгробный камень, то без имен, дат и прочих биографических деталей. Только эта фраза. And all. Надо дочке об этом сказать на всякий случай.

February

Если отбросить все твердые убеждения, то можно наслаждаться замешательством. В сердце необходимо впускать творческий хаос, чтобы рождать «танцующие звезды», как говорит мой любимый А.З. There is no other way. Жизнь никогда не будет разделять наших убеждений. Она все приводит в беспорядок, во все вмешивается и распоряжается всем по-своему. Жизнь — не гостиная, в которой можно расставить мебель, жизнь — это длинное явление, чрезвычайно длинное порой…

Снова вернулась к мысли о голом человеке на голой земле, отбросить все лишнее. Паутина на потолке легко колышется от перемещения воздушных потоков. Есть связи этой идеи Лира с идеей совершеннолетия у Канта. Надо ее додумать завтра.

Но завтра наступило страшно.

Убили Навального.

В квартире находиться не смогла. Налила во флягу домашнего самогона и поехала к Соловецкому камню сквозь ледяную крошку и ветер, который стегал этой крошкой лицо, царапая веки… вереница людей, идущих от метро к камню… свечи, цветы, гора цветов.

Где-то между ледяными крупицами ветра затесались замерзшие капли слез…

A lot of young people. Студентов. Потом — пропасть — и уже таких, как я, и старше. Куда-то делось «среднее» поколение.

March 1

Navalny's funeral.

Свободными не рождаются. Это тяжелейшая работа, самая одинокая работа на свете. Человека никто не может освободить, если его освобождают — он раб, вольноотпущенный, холоп, которому дали передышку. Поэтому реакция на что-то — это не свободная позиция. Вижу и слышу только реакции…

У Навального была свобода и была страсть. Без страсти, без ярости к жизни свобода может заблудиться. И люди тянутся именно к этому — хочется приобщиться к этой страсти, к этой ярости, пробудиться к ней. Прислониться.

Все эти дни — от убийства до похорон и далее — в каком-то тумане. Много говорили с друзьями об этом, много пили… Но больше — молчали.

April

Всю жизнь я что-то писала, записывала на разных листочках, в блокнотах, тетрадках, дневниках. Казалось, что когда-то все эти отрывочные свидетельства жизни — реальной ли, вымышленной ли — обретут целостность и предстанут исторической непрерывностью.
Но жизнь утверждала себя иначе: она все менее и менее поддавалась непрерывному нарративу, в ней все чаще возникали лакуны смыслов, недомолвок, забвений, все чаще память отказывалась от усилия вспомнить, она соскальзывала в воображение и домышляла, лишь условно обретала себя. Тишина окружающих вещей, раны смыслов, разрывы реальности, пунктир памяти, консервы времени…

В сущности своей человек мало меняется. Всю жизнь мы реализуем один проект. Он допускает определенные перестановки, но согласно тем правилам, которые составляют его основание, нам никогда недоступное целиком и полностью.

Мы постоянно создаем себе добавочную мотивацию для жизни — провоцируем желания, придумываем то, чего нам не хватает. Жижек совершенно точно говорит, что желание — это рана реальности. Оно создает в плотной ткани действительности разрывы и черные дыры. Но мы продолжаем нашу жизнь, мы продолжаем прочерчивать линию движения в никуда, траекторию бессмыслицы. Желания заставляют нас двигаться дальше, дальше, дальше… куда? К каким горизонтам?

Подобно чеховскому герою из «Скучной истории», время от времени я экзаменую себя: что ты хочешь? И каждый раз ничего больше не нахожу в своем — некогда длинном — списке желаний. Видимо, это и есть точка одиночества.

Одним словом, иногда мне кажется, что я додумалась до того, что стала наконец жить.