Меня изнасиловал серийный убийца

В школе и дома за это травили. Я ждала поддержки, но мама пила, и мне пришлось справляться самой

В апреле 2014 года 14-летнюю жительницу Ленобласти Зинаиду Киселеву изнасиловал серийный преступник, рецидивист Евгений Литовченко. Через несколько дней его задержали благодаря показаниям Зинаиды, после чего он признал себя виновным в еще нескольких эпизодах насилия и убийствах. Однако провести полноценное следствие и доказать его вину не удалось: в начале июня того же года Литовченко сбежал во время следственного эксперимента. Зинаида пыталась восстановиться после произошедшего, но ее мать стала пить, а в школе над ней смеялись. Она рассказала «Холоду» о том, как Литовченко напал на нее, как переживание опыта насилия наложилось на попытки бороться с алкоголизмом матери и как она налаживает свою жизнь сейчас.

Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наш инстаграм и телеграм.

Кто такой Евгений Литовченко

Уроженец Киева Евгений Литовченко переехал в Петербург в 1990-х годах, жил на Васильевском острове и работал могильщиком. СМИ называют его маньяком и педофилом. В 2000 году Выборгский суд Петербурга приговорил его к 12 годам лишения свободы за изнасилования и грабежи, в 2006 году его перевели на поселение в Кингисеппском районе, а в 2009 году он вышел по УДО.

21 апреля 2014 года он изнасиловал восьмиклассницу Зинаиду Киселеву. После того как его задержали через четыре дня, он рассказал следователям, что летом 2010 года изнасиловал двух девочек в поселке Невская Дубровка Всеволожского района Ленобласти. СМИ писали, что по результатам экспертизы генотип семенной жидкости на месте преступления совпал с генотипом Литовченко. Еще он признался в изнасиловании и убийстве девочки в одном из садоводств Всеволожского района в 2012 году. Его также подозревали в изнасиловании и убийстве девочки в 2006 году в Кингисеппском районе, где он был на поселении. Всего следователи подозревали его как минимум в девяти разных эпизодах насилия или убийства.

Литовченко также признался, что убил и попытался изнасиловать шестилетнего Павла Костюнина, который пропал в 2011 году, — правда, менял показания о том, что сделал с телом. Сперва он рассказывал, что утопил тело в Неве, затем — что закопал неподалеку от города Отрадное в Ленобласти. Костюнина действительно в последний раз видели в Отрадном, и в это время Литовченко жил там со своей подругой. Однако за год до признания Литовченко по подозрению в убийстве мальчика задержали другого человека. Спустя полгода его отпустили под подписку о невыезде.

6 июня 2014 года Литовченко привезли на следственный эксперимент около станции Горы в Ленобласти неподалеку от Отрадного. Он утверждал что вспомнил точное место, где спрятал тело шестилетнего мальчика, но обманул оперативников и сумел сбежать. Поймать его так и не смогли.

В начале июля того же года выяснилось, что Литовченко вернулся в Украину. 3 июля около села Вито-Поштова Киево-Святошинского района Киевской области он напал на 18-летнюю студентку академии МВД, дочку бойца «Беркута» Алину Тимощук. Он изнасиловал и убил девушку, забрал золотые украшения и телефон. Через несколько часов после этого его задержали. Позже Литовченко рассказал на камеру, как убивал Тимощук. В октябре 2014 года его приговорили к пожизненному лишению свободы за ее убийство.

Зинаида отправила запрос в Главное управление Следственного комитета Ленобласти на ознакомление с материалами дела, однако к моменту выхода материала ей не удалось получить их и предоставить «Холоду» копии.

Изнасилование

В 14 лет у меня был достаточно сложный период, потому что я переехала из Колпино, где мы с мамой прожили год у родственников, обратно в деревню Мучихино. Я пошла в новую школу, и со сверстниками были напряженные отношения, а моя лучшая подруга Саша начала общаться с другой компанией и отдалилась от меня — мы практически перестали разговаривать.

Тогда мы с мамой жили вместе с дядей, ее родным братом, который очень много пил. Мама тоже выпивала. Она работала на птицефабрике, ее дома почти не было, а за два дня до произошедшего она ушла в запой.

Рядом с моей деревней была ферма: там стояли ангары и можно было просто забраться на их крышу. Я ходила туда смотреть закаты, наслаждаться солнцем, природой. Я была очень мечтательной и помню, какую классную жизнь я себе представляла, когда там гуляла.

Я не помню, о чем я думала в тот день [21 апреля 2014 года], но, скорее всего, это были мечты, в которых мы с Сашей хорошо общаемся, моя мама не пьет, работает, уделяет мне внимание. В тот период, когда она пила, я очень много мечтала о том, чтобы ее закодировать. А еще я помню то, что я представляла — я ходила тогда на хореографию: что я на крыше ангара выступаю, как на сцене. Я как сейчас помню: я иду по краю крыши, вижу Литовченко краем глаза, и в этот момент у меня что-то екнуло.

Второй раз я его увидела, когда уже спустилась с крыши. Он подошел к стене одного из ангаров, взял что-то с земли и направился в мою сторону. Как я потом поняла, он взял завязочки от сетчатого мешка для картошки. Мы поравнялись, он прошел мимо и, когда оказался позади меня, поставил мне нож к горлу. Он взял вот эту завязочку, попытался завязать мне руки, но она порвалась. Он приказал мне снять кофту, завязал мне ею руки и сказал: «Выключай телефон». Забрал телефон и повел меня к электростанции неподалеку.

Он ведет меня по кустам, а я думаю: «Сейчас Саня выйдет со своими сестрами, мамой, они начнут дуть в дуделки и говорить: “Зина, это все розыгрыш!”»

В какой-то момент я начала осознавать, что происходит, и думать, что надо что-то сделать. Тогда я порвала бисерный браслетик на своей руке, чтобы по нему меня могли найти. Потом мы вышли к машине, и я запомнила номер, запомнила цвет — черный. Я пыталась максимально запоминать приметы: например, на зеркале висел такой брелочек, голубая туфелька c голубым мехом.

В машине он [Литовченко] отодвинул переднее сидение и положил меня на него, завязал чем-то глаза. Я пыталась понять, куда он меня везет, но не не смогла.

Как потом оказалось, мы ехали минут 10, но тогда мне казалось, что мы ехали вечность. Помню, как я лежала и думала: «Вот что мне сейчас делать? Мне паниковать? Что, мне кричать?»

Но я не закричала — я была максимально спокойной жертвой.

Мы приехали к какой-то опушке рядом с лесом. Он повел меня к лесу, сказал: «Садись» — и развязал мне руки. Я у него спросила: «Вам что-то надо? Может быть, деньги?» Он ухмыльнулся и сказал: «Какие деньги?»

Он мне сказал раздеться. Я разделась. И даже тогда мне в голову не пришло, что сейчас будет изнасилование: я поняла, что происходит изнасилование, только в процессе.

Это был мой первый сексуальный опыт. Как это началось, я не помню, но я точно помню, как мне было больно. Это было вагинальное, оральное и анальное изнасилование. Когда я попыталась вскрикнуть, потому что мне было неприятно, он несколько раз ударил меня в живот. Во время самого процесса я запомнила его татуировки и телосложение.

Когда все закончилось, он ушел к машине, а я начала мысленно прощаться с подругой, с мамой, со всеми, кого я знаю. Он вернулся и спросил у меня: «Ты куришь? Нет? Молодец». А потом снова пошел к машине, сел в нее и уехал. После этого я просто лежала и думала: как же мне больно, неприятно и омерзительно.

Я посмотрела, проверила, что он точно уехал, оделась и вышла на дорогу. Там я встретила какого-то мужчину и спросила у него, где мы. Я поняла, что мне нужны деньги на автобус, попросила, и он мне их дал — нет чтобы спросить, откуда я вышла, почему я не понимаю, где я нахожусь.

Оказалось, я была недалеко от деревни Васильково, и я доехала на автобусе до своей одноклассницы Лизы в Назии (деревня в нескольких километрах от Васильково. — Прим. «Холода») — мы с ней тогда хорошо общались и как раз незадолго до всего этого я узнала, где она живет. Ехать домой я не хотела, потому что знала, что мама пьяная.

Когда я позвонила Лизе в дверь, она сразу поняла, что со мной что-то не то. Я сказала: «Меня изнасиловали». Она, ее мама и бабушка — все были в шоке, но вызывать полицию не стали. Мама Лизы сказала: «Мы сейчас максимально бессильны, это все должна сделать ее мать, как законный представитель».

Мне дали телефон, я позвонила маме, но она не отвечала. Мне было очень стремно говорить о том, что мама сейчас бухая и именно поэтому она не берет трубку. Поэтому я сказала, что мама не отвечает, потому что, наверное, на работе. Они вызвали мне такси, и я уехала домой.

Когда я выходила из такси — это тоже была машина черного цвета, — я улыбнулась таксисту, поблагодарив за то, что он меня довез. Напротив моего дома есть двухэтажка, у которой постоянно сидели бабки. Они меня увидели, а позже распустили слух о том, что я сама села в машину [к Литовченко] — ведь я выходила из машины, улыбаясь.

Я так устала эмоционально, что пришла, увидела, что мама спит, и тоже легла спать. Я даже не мылась и не переодевалась. Когда мы проснулись на следующий день, маме было плохо из-за похмелья. Мы лежали, смотрели телевизор, и я думала: «Как ей сказать об этом? Как?» Она спросила: «Чего ты в одежде-то спишь? Что случилось?» Я ответила: «Ничего, все нормально», — и у меня начали течь слезы. Я сказала: «Мама, меня изнасиловали».

У нее, видимо, сначала был шок, она вышла покурить, а потом сказала: «Поехали в полицию, напишем заявление». Я сказала, что не надо — мне было страшно. В итоге мы все же поехали в ближайшее отделение полиции в поселке Назия, там дежурный посмотрел на меня — а я тогда выглядела совсем как ребенок — и говорит: «А вы не думаете, что ваша девочка вам врет?» Мама ответила: «Молодой человек, дайте мне бумагу и ручку».

Задержание и побег

После этого нас куда-то отвели и сказали, что надо вызвать людей из полиции Кировска (город примерно в 40 километрах от деревни Мучихино, где жила Зина. — Прим. «Холода»). Когда они приехали, первым делом спросили, мылась ли я. Я сказала, что нет, и мне пришлось не мыться еще день, потому что только тогда взяли мазки и все анализы.

Они сначала общались со мной отдельно от мамы, потом с мамой отдельно от меня. Мы поехали в Кировск: мама что-то писала, а я рассказывала разным людям, и не один раз, о том, что со мной произошло. Я очень много времени проводила в отделении, меня даже из школы забирали туда.

Получается, его [Литовченко] нашли то ли через неделю, то ли через две после того, как мы подали заявление, то есть максимально быстро (Литовченко задержали 25 апреля — через четыре дня после изнасилования Зины. — Прим. «Холода»): из-за того, что я запомнила цвет машины, ее приметы и вот эту вот туфельку которая висела на зеркале. Я помню, мы сидели в кабинете полиции, пытались составить фоторобот, и тут залетают два патрульных с ДПС и снова спрашивают меня: темная ли машина и какие были номера. Оказалось, они нашли его машину неподалеку от какого-то кладбища и задержали его там.

В отделении мне сказали, что надо будет приехать на следующий день и опознать его. Когда меня везли из отделения полиции домой, у меня было такое ощущение: ночной город, фонари, все как-то атмосферно, и я уже с такими почти родными людьми сижу в машине. Это было очень трогательно. Я хотела рассказать маме, что насильника поймали, но не получилось — мама снова напилась и спала.

После опознания все было уже спокойно и меня не трогали по этому делу. Но потом мне позвонила сотрудница полиции и сказала: «Зина, тебе надо спрятаться. Он сбежал». Я тогда была в квартире своих родственников в Колпине, и полицейские сказали, что мне лучше там и оставаться.

Я помню, как много говна я читала в сообщениях во «ВКонтакте» от своих знакомых, типа: тут сейчас кружат вертолеты, все дороги перекрыты, это все из-за тебя, ты вообще понимаешь, что ты сделала? Я такая думаю: «Конечно, понимаю: я, блин, преступника помогла посадить».

Буллинг

В тот период мне было очень-очень тяжело все это принять, и я спрашивала себя: «Блин, да почему это со мной произошло?» У меня были истерики и по поводу самого изнасилования, и по поводу того, что меня не поддерживает мама. Когда все соседи узнали о произошедшем, они приходили, ставили бутылку водки и говорили: «Ну, что там по делу, рассказывай». И вот так вот моя мама забухала на год. Трезвой я ее почти не видела.

Обстановка в доме была максимально ужасная: мама постоянно пьяная, мы с ней ссорились и даже дрались. Мама, естественно, тогда не работала, и дома часто не было еды. Дядя с мамой дрались, потому что он меня по-всякому обзывал. Как-то я пошла гулять, а он сразу такой: «Шлюха, не нагулялась, что ли?» Для него после изнасиловния я всегда была шлюхой и проституткой. Он постоянно говорил мне: «Иди дальше ебись давай». Когда он [в первый раз] назвал меня шлюхой, у меня началась истерика. При этом мама старалась вообще не поднимать эту тему. Если, допустим, мне было нужно съездить в полицию, она делала вид, что со мной ничего не произошло.

Я оставляла маме записки перед тем, как пойти в школу. Я ей писала: «Меня изнасиловали, нужна твоя поддержка, помощь, понимание, а ты просто бухаешь. Может, ты не будешь так делать?» По моей логике, она должна была проснуться, увидеть эту записку, растрогаться и больше не пить. Но когда я приходила из школы, она уже была выпившей.

Я нашла одну из записок, прочитала и вспомнила, что мама тоже меня буллила (в этой записке, которую Зина показала «Холоду», она описывает, как мама говорила ей, что дочери понравилось изнасилование и поэтому она так долго гуляет с друзьями на улице. — Прим. «Холода»). Они с дядей оба этим занимались, а у меня в голове про маму не отложилось.

Отрывок из записки Зины ее маме

Сейчас первый час ночи, я пишу все это и думаю: «Дойдет ли до нее, что я хочу спокойно забыть эту историю?». Да, мама, спокойно забыть! Не надо мне такое вот говорить! Ты сама прекрасно понимаешь, что мне было ПРОТИВНО. <...> Мне сейчас твоя поддержка, разговоры с тобой ОЧЕНЬ сильно нужны. А ты квасишь. <...> Когда я рожу, я постараюсь больше общаться со своим ребенком, уделять ему как можно больше внимания, потому что я знаю, каково это, быть отдаленным от мамы. Может, я не смогу родить, тогда я возьму из детдома младенца. А я тебя все равно люблю, потому что ты мама. И пусть какой ты плохой ни казалась, ты подарила мне жизнь.

Я не знаю, как ты, а я плачу. Хотя даже когда шла с «места преступления», как мне не было бы больно, я не плакала. Хотя было очень больно и обидно. Хотелось приехать домой, обнять тебя и все рассказать… трезвой. А пришлось ехать к Лизе (правописание оригинала сохранено).

В тот период, летом 2014 года, я работала на полях у местных фермеров, окучивала и поливала грядки, пыталась заработать денег. Заработанное я либо откладывала, либо что-то покупала себе. Мама иногда находила мои заначки и забирала, чтобы купить бухло у местных бабулек. Я ходила к ним и слезно умоляла, чтобы они не продавали ей ни в долг, ни за деньги. Но потом я видела, как мама идет к одной из этих бабуль и возвращается уже с бутылкой.

Меня поддерживала подруга Саша, c которой мы перестали общаться до изнасилования. О том, что случилось, она узнала не от меня. В полицейском участке, куда мы обратились, работал знакомый ее старшей сестры, который спросил у нее: «А ты знаешь, что тут мужчина девочку изнасиловал?» И назвал мое имя. Потом еще в каком-то новостном паблике или на каком-то сайте было написано, что я живу и учусь в Мучихино и мой возраст. Спасибо, что хоть имя не назвали.

Саша, две ее сестры и мама оказали мне огромную поддержку. Они говорили: «Зин, пожалуйста, не обращай внимания на то, что говорят. Да они все дебилы, они не понимают просто, в какой ты ситуации оказалась». Они и кормили меня, когда дома не было еды. А Саша постоянно защищала меня перед своими одноклассниками, которые надо мной смеялись — например, проходили мимо и спрашивали: «Ну как там дела у Литовченко?» — но вроде как все было в шутку, без агрессии.

Агрессия была только от одной девочки, с которой мы раньше хорошо общались. У меня тогда были кроссовки Nike AirMax, оригинальные. И эта девочка меня спрашивала: «Что ты в своих паленых кроссовках ходишь? Литовченко они понравились?» Эти кроссовки мне подарила мама, когда еще работала. Я ее спрашивала: «Почему ты такая злая?» Она тоже называла меня проституткой и распускала по школе слухи, что я сама села в машину [к Литовченко].

Еще на щитке в столовой кто-то написал черным маркером «Зинка Ш». Я сначала не придавала этому значения, пока ко мне не подошел мальчик и не спросил: «Знаешь, что это значит? Что Зина — шлюха».

Я вообще не понимала: как люди могут подумать, что я проститутка, из-за того, что меня изнасиловали? С одной стороны, мне даже было смешно от всего этого, а с другой — было очень тяжело, у меня были какие-то лютые истерики. Но я понимала, что в произошедшем не было моей вины, и мне кажется, это и помогло мне справиться.

Смерть мамы

Из-за изнасилования и того, как меня гнобили, мне было очень тяжело, много слез было пролито, но я никогда не думала о суициде. Эта мысль у меня появилась спустя год, когда умерла мама. Мы тогда с мамой и Сашей поехали в Колпино и остались в квартире у родственников. Я думала, что мы будем общаться и гулять, а в итоге она снова бухала, и я агрессивно себя с ней вела.

Одной ночью мы с Сашей допоздна смотрели фильм и потом наутро никак не могли проснуться. Обычно мама меня будила, говорила: «Зина, хватит спать!» В тот день она, как обычно, тоже пыталась меня разбудить, потому что проснулась раньше нас с Сашей. А я ей грубила, говорила, чтобы она отстала. И когда я сама уже проснулась, подумала: «Что-то долго она не заходит в комнату». Пошла на кухню, а там она лежит на полу возле стола мертвая.

Сначала у меня началась истерика. Я помню, как я сидела на полу, а рядом со мной стояла Саша и моя двоюродная племянница, которая жила в колпинской квартире — они не знали, как мне помочь. Квартира была на восьмом этаже, я вышла на балкон и подумала: «А может, просто спрыгнуть?» Но через пару минут рядом со мной стояла Саня и сказала: «Все, мы уходим отсюда».

После смерти мамы ко мне приехала двоюродная бабушка, которая живет в Питере, и мы начали решать, с кем мне жить дальше. Мы подумали, что менять школу перед переходом в 10 класс — это лишний стресс. Решили, что мне будет лучше остаться жить с дядей и его гражданской женой, которая раньше была еще и нашей соседкой. В тот момент дядя не мог стать моим опекуном, потому что пытался восстановить паспорт, поэтому опекуншей стала его гражданская жена.

И все продолжилось: я как всегда была шлюхой, проституткой и наркоманкой. Я тогда думала: «Какого хрена, почему у меня в жизни все вот так: изнасилование, мамина смерть, сраная опекунша и дядя? Почему это все на меня ложится?»

Через полгода после изнасилования у меня был минироман с одноклассником, который знал про это. Мы с ним сперва просто общались, читали друг другу «Евгения Онегина» по телефону, чтобы подготовиться к уроку. Мы сидели на крыше, был закат, такая романтическая обстановка, и он мне признался в любви. Он мне нравился, но мне было страшно. Я думала: «Блин, отношения — это же, наверное, какие-то поцелуи, а вдруг дойдет до секса?» Меня настолько это все пугало, что я сказала: «Прошу прощения, но я еще не отошла, поэтому нет». У меня были мысли: «А за что он меня любит? Почему? Это же всего лишь я». Тогда, в 14–15 лет, понять, что меня кто-то любит, — это вообще немыслимо было.

А в 16 лет я познакомилась с Аллой, знакомой бывшего мужа моей тети, которая позже стала опекуншей моей двоюродной племянницы — ее мать тоже много пила. Я рассказала Алле и про Литовченко, и про смерть мамы, и мы стали с ней хорошо общаться. Она уговорила меня поступать в аграрный университет в Пушкине, в котором я сейчас учусь, оплатила мой первый год обучения и предложила переехать к ней в Пушкин. Сначала я решила пожить в общежитии самостоятельно, а потом переехала к ней. Так я съехала от дяди за две недели до своего совершеннолетия.

Сейчас

Я на самом деле до сих пор даже не считаю его [Литовченко] каким-то маньяком — а просто мудаком и педофилом. Для меня маньяки — это какие-то люди, которые изощренно издеваются над жертвой, кто-то типа Чикатило. Вот он [Литовченко] признался в убийстве мальчика [Паши Костюнина], но не факт, что это он убил. Он же мог специально дать показания, чтобы его вывели на следственный эксперимент. Полиция могла бы хоть весь лес перерыть и так и не найти тело.

Я думаю, что он меня не убил, потому что я была примерной девочкой: я не пыталась дать отпор, я делала все, что он попросит. Я сейчас очень много смотрю всяких документалок про маньяков, но не ассоциирую с ними то, что произошло со мной.

Но меня до сих пор триггерит, когда я слышу имя «Евгений» или фамилию «Литовченко». Я не ненавижу его так, что убила бы — просто я желаю ему смерти и всего самого плохого и хочу, чтобы он находился максимально далеко от меня. Иногда я боюсь, что мы с ним встретимся и он расправится со мной. Сейчас я работаю в ресторане и [бывает, думаю]: «Блин, а вдруг я сейчас подойду к столу, а там он сидит?» Но сейчас отношения [с моим молодым человеком] дают мне какую-то устойчивость в мыслях.

Мне кажется, мне есть чем гордиться: я прошла через такое говно и не покончила жизнь самоубийством. Да, со слезами, но зато без суицида! Для меня это был путь через тернии к звездам. У меня была низкая самооценка, мне не хватало внимания, и я получала его через кринжовые поступки: в школе могла выйти к доске, спросить у преподавателя, что такое сквирт, могла начать беспричинно смеяться или громко хлопнуть дверью. Люди, с которыми я не дружила, говорили про меня: «Она конченая, что с нее взять?» А сейчас, если вижу таких вот подростков, какой я была, я думаю: «Иди обниму».

В школе я не была суперобщительным человеком — у меня был узкий круг общения. Мы дружили с Сашей, но все ее знакомые в компании со мной обычно не общались. Когда мы собирались, все разговаривали только с ней, а я молча кивала и смеялась над их шутками. Если я и хотела высказать какую-то точку зрения, то тоже говорила только ей, не заговаривала с другими. Возможно, я боялась общаться с людьми из-за буллинга.

Во время ковидных ограничений я много отдыхала. А потом ресторан, в котором я работала, открылся снова. У меня были еще две подработки и учеба, я перетрудилась и ушла в жесткую депрессию. У меня были истерики, я билась головой о стену и пол, два или три раза резала волосы, могла заплакать из-за того, например, что в магазине нет нужного мне йогурта. Мне хотелось умереть.

Я пошла к психиатру, и мне выписали антидепрессанты, но я сначала не пила их, потому что я думала, что я конченая, раз мне надо пить таблетки. Но меня переубедил знакомый с работы. Он сказал: «Если у тебя есть возможность улучшить свое эмоционально-психическое состояние, то купи эти таблетки».

Не знаю, связано ли это с антидепрессантами или нет, но после того, как я начала их принимать, я похудела и моя самооценка чуть-чуть поднялась. Многие знакомые, которые со мной не хотели общаться, подходили и спрашивали, как у меня дела. Компания знакомых, где меня раньше буллили, приглашала меня выпить, и мы вместе веселились. Помню, как ехала после одной из тусовок и думала: «Ничего себе, я сейчас общалась с людьми». Я совсем не умела этого делать раньше, но научилась, и сейчас мне кажется, что я могу наладить контакт с любым человеком. Я была кринжулькой, а стала адекватной.

Вот уже год у меня первые адекватные отношения в моей жизни. Я до сих пор уверена в том, что этого недостойна: как это так, есть человек, который обо мне заботится, готовит мне завтрак, который готов ради меня горы свернуть? У меня не было опыта родительской любви, и я привыкла, что я все для себя делаю сама. Мой молодой человек до сих пор пытается отучить меня скидывать ему деньги за совместный поход в ресторан. Я только начинаю привыкать к такому отношению, осознавать свою хрупкость, что я девушка и что ко мне должно быть такое отношение.