Ваш дом — тюрьма

Как бывшие заключенные возвращаются в нормальную жизнь и что происходит с реабилитацией в России в эпоху СВО

Только по официальной статистике, почти половина россиян с судимостью (44%) совершают рецидив. Это легко объяснить: заключенные, особенно те из них, кто отбывал большие сроки, освобождаясь, попадают в новый, незнакомый мир, который технологически очень далек от того мира, из которого они уходили. Да и окружающие не очень-то торопятся помогать человеку осваиваться: на людях, имеющих судимость, в России традиционно лежит стигма. Официально государство декларирует создание механизмов, обеспечивающих ресоциализацию, но на деле они, конечно, не работают. Как интегрироваться в общество после колонии в современной России? Кто в этом может помочь и как изменилась система реабилитации за последние 2,5 года? Рассказываем через частные истории людей, сумевших вернуться.

Полжизни в тюрьме

Андрей (имя изменено) родился в городе Лангепас Ханты-Мансийского округа. С первой буквы названия города начинается аббревиатура «Лукойла». Лангепас, Урай, Когалым — добывающий треугольник. Здесь в 80-е открыли месторождения нефти и заложили поселок для нефтяников, а в 90-е Лангепас стал городом с населением в 50 тыс. человек.

В детстве Андрей увлекался компьютерами. Первый у него появился в 10 лет — блок с «пузатым» монитором на базе процессора Intel Pentium 133MHz, хорошо знакомый многим, рожденным в 80-е. Мама работала в техникуме, и пацаном Андрей постоянно бегал к ней на работу, приставая с расспросами к учителям информатики. Следуя за своим интересом, в юности он отучился в этом же колледже по специальности «техническая эксплуатация обслуживания электротехнического и электромеханического оборудования».

Уже через несколько месяцев после выпуска из колледжа Андрей сел в тюрьму на 15 лет. Но до этого у него была девушка. А еще — мелкие подработки и большой интерес к технике.

На вопрос о том, как на него повлиял Лангепас, Андрей не может сформулировать конкретного ответа:

«Не, ну, весело было, чего нам в детстве… Но все равно, представь: город в 50 тысяч жителей, ты за 15 минут проходишь его из одного конца в другой. Постоянно холодно. Колются даже школьники».

Историю своего задержания Андрей описывает так: «В 19 лет (2006 год) брат моей тогдашней девушки предложил мне съездить за героином, а я, дурак, согласился. Забрали, сели в такси, а на подъезде к дому он передал кулек мне, на заднее сиденье, чтобы рассчитаться. Когда мы вышли из машины, нас сразу же взяли. То, что искали, нашли у меня».

Изначально Андрею дали 11 лет по «народной» статье 228 УК РФ «Хранение и распространение наркотиков» (по статистике Судебного департамента при Верховном суде, в 2023 году по ней отбывает наказание 13,1% уголовников, или каждый седьмой).

Спустя три года Андрея осудили во второй раз. За соучастие в «преступной группировке», распространяющей наркотики в колонии. Обвинение запросило ему дополнительно 12 лет лишения свободы. Тогда он решил во что бы то ни стало изучить материалы своего дела и добиться смягчения приговора: «Я понимал несправедливость приговора, по которому был осужден. Прямо такую острую-острую несправедливость. И если во время первого суда я хотя бы знал, что тот героин — мой, то это дело просто нарисовали. И мне, блин, до такой степени было обидно, что я решил в этом разобраться. А никого рядом не было, кто мог бы мне помочь. Я был оторван от привычного мира. И я в это погрузился самостоятельно».

Андрей доставал правовую информацию через переписку с разными правозащитными фондами. О них он узнавал через фактически единственный источник полезной информации в колонии — сарафанное радио. Так он наткнулся на Центр содействия реформе уголовного правосудия, основанный советским диссидентом и правозащитником Валерием Абрамкиным, с него в СССР началось движение за права заключенных. Абрамкин выпускал радиопередачу «Облака», ставшую легендарной среди людей, отбывающих срок. Ее вещание длилось 25 лет — с 1992 до 2016 года, как раз когда Андрей отбывал свое наказание. Именно сотрудники этого центра помогали Андрею отстоять свои права, отправляли брошюры с правовой информацией для заключенных.

Раз в год Андрею была положена посылка. Вместо продуктов он просил у отца стопку юридических книг: «У меня отец не соображает в этом. Он просто заходил в книжный магазин и скупал там 10–15 книг по уголовному праву. Ну чтобы на вес посылки вышли — 20 кг».

Постепенно Андрей начал понимать, какие конкретно нарушения были допущены в ходе расследования второго дела в отношении него. В результате ему удалось добиться пересмотра приговора и на два года уменьшить свой срок. Также он сумел отсудить две компенсации за плохие условия содержания в Омской ИК № 7, славящейся своей пыточной системой: он прошел российские инстанции и дошел до ЕСПЧ. Там ему присудили 8 тысяч евро.

СПРАВКА «НОВОЙ»
В 2018 году адвокат и правозащитница Вера Гончарова ездила в ИК-7 по жалобам на пытки бывшего заключенного Руслана Сулейманова, во ФСИН нарушений не признали. В этом же году «Дождь» (признан «иностранным агентом») опубликовал запись с камер наблюдения с пытками заключенных в ИК-7. В 2022 году портал Gulagu.net обнародовал видео с пытками из этой же колонии.

Так со временем Андрей стал изучать дела своих соседей, по сути, оттачивая практику: «Людей-то вокруг много». Из личного интереса вырос интерес более обширный, Андрей постепенно превратился в правозащитника.

На тот момент ему предстояло сидеть еще 12 лет.

«Как вам пришло в голову взять такую тему?»

Как Андрей, сев в 20 лет и проведя практически половину своей жизни в колонии, смог вернуться к нормальной жизни, не понимает никто. Удивляется в том числе и сотрудница некоммерческого центра помощи заключенным Анна (имя изменено). «Андрей — это исключительный случай», — считает она.

Когда в конце декабря я пришла в центр к ней с просьбой рассказать истории людей с позитивным опытом реабилитации, она мне ответила встречным вопросом: «Как вам пришло в голову взять такую тему? Это все равно что описывать что-то совершенно нереальное. Это настолько редкая история…»

По разным оценкам, рецидив в России совершает от 44 (как утверждает министр юстиции Константин Чуйченко) до 93% (версия основательницы фонда «Русь сидящая» (признан «иностранным агентом») Ольги Романовой (тоже признана «иностранным агентом»)). Но даже версия министра не дает оснований для выводов об эффективности исправления в российских тюрьмах. «Система заточена на наказание, а не исправление», — считает Анна. «Чем больше заключенных, тем больше денег власти выделяют для ФСИН. Поэтому рецидив преступности им на руку», — говорит Андрей. Отсюда — практически полное отсутствие системы реабилитации заключенных в России. На бумаге есть школа подготовки к освобождению, но на деле она не выполняет своих функций.

В последние 2,5 года проблема ресоциализации бывших заключенных вообще, по сути, снята с повестки. «На повестке — мобилизация в колониях», — уверен Андрей. «Тюрьма закрывается», — соглашается с ним Анна. В 2008 году приняли закон об общественном контроле, и тогда в тюрьмы начали ходить правозащитники, в том числе и сотрудники центра. Анна вспоминает: «Когда мы ездили в тюрьму, мы привозили художников, поэтов, писателей, выпускали с ними блокноты, календари, учили их рисовать, общались с ними… Мы застали золотой век! До 2016 года. А после нас перестали пускать. Спустя 6–8 лет система поняла, что люди из внешнего мира в тюрьме не очень-то нужны. Теперь члены ОНК — бывшие сотрудники системы».

В последние годы отстоять свои права заключенному становится все сложнее. Это подтверждает адвокат Вера Гончарова:

«Да, тюрьма стала более закрытая. Влияние ОНК и любых общественных организаций теперь минимально, и в последние два с половиной года ситуация только ухудшилась».

До 2022 года у заключенного была возможность обратиться в Европейский суд, как это сделал Андрей, и отсудить значительную компенсацию за несправедливый приговор или плохие условия содержания. Благодаря Европейскому суду Андрею удалось отсудить 8 тысяч евро. Но после начала СВО Россия вышла из-под юрисдикции Европейского суда. Оставшиеся адресаты для жалоб — территориальное управление ФСИН России, прокуратура по надзору за соблюдением законов в исправительных учреждениях, Уполномоченный по правам человека в соответствующем субъекте и, наконец, суд. Замкнутый круг.

В феврале 2023 года Путин подписал закон о внедрении в тюремные учреждения института пробации, то есть комплекса мер, направленных на ресоциализацию, адаптацию и защиту прав бывших заключенных. В этом году он вступил в силу. Суть закона — в совокупности шагов, помогающих бывшим заключенным вернуться в общество. В их числе — материальная помощь, содействие в трудоустройстве, развитие образования в колониях и т.д. Однако правозащитники не верят в эффективность закона. «Системе невыгодна реабилитация, ей выгодно, чтобы заключенные возвращались обратно в колонии, она на этом зарабатывает», — считает Любовь (имя изменено), сотрудница центра.

Вчерашние турагенты, сегодняшние зэки

Мы сидим с Ириной (имя изменено) на кухне ее квартиры в Подмосковье и бесконечно пьем кофе. «Кофе и сигареты — такая у меня диета, — смеется она. — Когда я только освободилась, мечтала о кофемашине, а денег не было. Друзья скинулись и подарили мне ее на день рождения».

Ирину оправдали после 7 лет лишения свободы по сфабрикованному делу о мошенничестве. Арестовали ее в Москве в 2004 году, а вышла она в собянинскую «похорошевшую» столицу в 2011-м. До ареста Ирина работала в сфере туризма — ее компания продавала недвижимость за рубежом. Денег на жизнь хватало, никаких проблем не было. До тех пор, пока в один день к ним в офис не пришли сотрудники уголовного розыска. «На вас поступила жалоба», — сказали они.

Всех сотрудников попросили проехать с ними. «Нас привезли на Петровку и продержали там три часа. Никто ни о чем не спрашивал, вообще ни о чем. С нами сидели оперативники, рассказывали анекдоты, развлекали нас», — рассказывает Ирина. Затем пришел человек с ордером суда, за ним — следователь. Ирину и других сотрудников конторы отправили в СИЗО.

По словам Ирины, изначально уголовное дело по факту мошенничества было возбуждено против ее руководителей. Однако они каким-то образом вышли сухими из воды, а на скамью подсудимых отправились рядовые клерки. Суд быстро вынес обвинительный приговор, и вчерашние турагенты стали заключенными Можайской женской исправительной колонии № 5.

Ирина, как и Андрей, стала бороться за свои права. Она писала жалобы по своему делу и помогала оспорить приговоры соседям. Там же, в колонии, она начала читать «Новую газету» и интересоваться новостями из мира правозащиты. В итоге ей удалось добиться пересмотра дела и в конце концов отмены приговора. Но на это ушло семь долгих лет.

В качестве компенсации за эти годы Верховный суд присудил Ирине 130 тысяч рублей. «И ни в чем себе не отказывайте», — иронизирует она.

«Не употребляешь? Ну и иди работай»

«Обычно перед освобождением люди не спят: думают, волнуются. Я спал той ночью. Да, мне было волнительно, но я так ужасно хотел на свободу, с такой дикой радостью ждал этого дня, и я его дождался», — рассказывает Андрей. Он освободился в июле 2022 года — спустя 15 лет тюремного заключения.

После освобождения Андрею дали еще 8 лет административного надзора, так что первым делом он пришел в отдел полиции, чтобы встать на учет. Затем он обратился в местный Департамент соцзащиты населения, заключил государственный социальный контракт — такой вид помощи малоимущим — и получил ежемесячное пособие в 20 тысяч рублей. (Какая-то специальная помощь для бывших заключенных в рамках законодательства РФ не предусмотрена, рассказали мне по телефону горячей линии центра «Моя карьера» в Москве. Единственное, на что могут рассчитывать такие люди, — помощь в рамках поддержки малоимущих. При этом пособие по безработице бывшим заключенным предоставляется минимальное, поскольку никто из них не может похвастаться тем, что проработал не менее 20 месяцев перед обращением. В Москве, например, минимальное пособие по безработице — 1500 рублей в месяц. Но Андрей после освобождения отправился в свой родной Лангепас.)

Андрей был согласен на любую работу. Увидел вакансию в строительном магазине. Вакансия была соблазнительная: продавец-консультант, недалеко от дома, зарплата 45 000 рублей. Пришел на собеседование и сказал:

— Я вообще в строительстве не соображаю. И я сидел.

— Да никто же со знаниями не рождается! Возьми, попробуй. — ответили ему. — А за что ты сидел, за убийство?

— Да нет, за наркотики.

— Сейчас употребляешь?

— Нет, не употребляю.

— Ну и иди работай.

На новой работе Андрей проработал месяц, а потом в Лангепасе открылся сетевой супермаркет одного крупного производителя стройматериалов. «Я пришел туда, отстажировался два дня и пошел к директору. Директор — такая хорошая девчонка молодая, мы до сих пор с ней дружим. И я ее спрашиваю: «Ну как, тебя устраивает?» — «Да, все хорошо, молодец. Давай документы, мы их отправим в службу безопасности». А я же понимаю, что служба безопасности меня не пропустит. Так и вышло — в СБ отказали. Но уже через пару дней мне директор сама перезвонила, предложила работу под свою ответственность».

Так через полтора месяца Андрей стал заместителем руководителя отдела оптовой торговли.

Примерно в это же время он дистанционно поступил в онлайн-университет на юрфак по специальности «Уголовное право». Спустя полгода переехал в Москву — поближе к правозащитному сообществу.

У тюрьмы не женское лицо

У Ирины судьба сложилась иначе. После освобождения, чтобы не шокировать окружающих, она объясняла неумение пользоваться банковскими карточками долгим отсутствием в стране. Выбор на полках магазинов приносил ей мучительное неудобство: все эти 7 лет за нее выбирали, где спать, что есть и в чем ходить. Теперь же, когда ей наконец вернули право выбирать, принять его оказалось достаточно сложно. «Мы пошли с дочерью в магазин, — вспоминает Ирина. — А к тому моменту уже появились все эти супермаркеты. И вот возле кассы (сеточки с кучей всяких жвачек) я говорю ей: «Купи мне жвачку». Она мне: «Выбирай». И я встала в ступор: «Как «выбирай»? Я могу сама взять все, что захочу?»

Первые несколько месяцев Ирина боялась самостоятельно просто выйти из дома: все было пугающе новым и казалось, что люди смотрят «как-то странно».

Помогла семья — близкие поддерживали нашу собеседницу и в заключении, и в период реабилитации: мать и дочь навещали Ирину в колонии, а на воле — сопровождали на улице. Они учили ее пользоваться карточками и делать свободный выбор — в общем, помогали научиться жить заново.

Когда Ирине все же удалось немного адаптироваться (например, без страха выходить на улицу и садиться в общественный транспорт), встал вопрос трудоустройства. В пособии ей отказали. По словам Ирины, формально отказ был обусловлен наличием действующего ИП на ее имя. «Отказ возможен в случае, если гражданин предоставляет о себе недостоверные сведения, — рассуждает Вера Гончарова. — Что касается зарегистрированного предприятия, то такой отказ, полагаю, возможен, если предприятие ведет активную хозяйственную деятельность, ведь предметом заключения социального контракта является поиск работы. А если гражданин уже имеет предприятие, значит, и место работы ему обеспечено и необходимости в заключении социального контракта быть не должно».

Ирина начала ходить на собеседования. Но когда она говорила работодателям о своей судимости, у людей «округлялись глаза»:

«У многих отношение предвзятое. Если человек освободился с зоны, значит, он там обязательно чего-то набрался — научился каким-то уголовным вещам. И все мне отказывали».

Только спустя почти год Ирине через знакомых удалось устроиться по специальности, но и на новом месте работы она продержалась недолго. Спустя полгода другой сотрудник с тюремным опытом подвел руководство, и Ирину решили уволить вместе с ним — на всякий случай. Так она снова осталась без работы и решила начать свое дело. Еще с детства Ирина любила рукодельничать, а теперь поняла, что пора заняться этим всерьез, и начала шить одежду на продажу. Сначала наша собеседница открыла магазин на «Ярмарке мастеров» — онлайн-маркете вещей ручной работы, а вскоре у нее появился свой угол в шоуруме.

Спустя несколько лет после освобождения Ирина вышла замуж. «Мне повезло», — говорит она. Муж принял ее историю, и Ирина начала счастливую жизнь в браке. Супруги завели рыжего кота-мейнкуна, каждые выходные стараются куда-то выезжать. «Муж так и не получил права. Когда мы путешествуем на дальние расстояния, я за рулем и сутками не отдыхаю. Конечно, он задумывается об автошколе. Но по приезде эти мысли откладываются, и я продолжаю водить», — с улыбкой рассказывает Ирина.

Холодильник супругов увешан магнитами из их совместных поездок, а кот — полноценный житель квартиры: игрушки, лазалки, кроватка — все для него, и почти все — самодельное. Ирина сосредоточилась на семейной жизни, оставив свою мастерскую шитья после переезда к мужу. Хотя она планирует возобновить свой маленький бизнес на новом месте, поближе к дому.

«Если говорить о тюрьме, даже если не упоминать пытки, то как институт она гораздо опаснее для женщин, чем для мужчин, — считает пенитенциарный психолог Ольга Ахметова. — Без какого-то диагноза женщины, наверное, не выходят — она ломает». Бывшие женщины-заключенные, по словам Ахметовой, часто испытывают спектр эмоций, которые совсем не облегчают их ресоциализацию: облегчение от освобождения, чувство вины за свои прошлые поступки, страх быть осужденными своими семьями и друзьями… У них могут возникнуть трудности с адаптацией к внешнему миру, особенно если во время пребывания в колонии у них развились проблемы с психическим здоровьем. Кроме того, женщины могут испытывать чувство изоляции и одиночества, поскольку они больше не окружены рутиной тюремной жизни. Очень многие сохраняют распорядок дня, который был заложен в колонии. Также бывшие женщины-заключенные гораздо более склонны к эмоциональным вспышкам и саморазрушительному поведению. Им труднее, чем мужчинам, восстановить свое самоощущение из-за стигматизации в обществе, связанной именно с женским тюремным заключением. Эйфория первых дней быстро проходит, на смену ей часто приходит депрессия.

Ирина считает, что женщинам, освободившимся из мест лишения свободы, необходим центр реабилитации, где они могли бы пожить в поддерживающей среде, попробовать поработать в нормальных условиях труда и пообщаться с психологом о своих проблемах.

Именно этого ей самой так не хватало на первых порах — среды: «Где не будут попрекать, оскорблять, унижать, где дадут какую-то временную работу. К примеру, сшить шторы за реальные деньги. Не в смену, когда ты не можешь встать из-за машинки, а так, как работают нормальные люди, — с перерывом. А потом взять эти деньги в руки и пойти себе что-то купить, хоть те же сигареты. Потихонечку, но в поддерживающей среде».

Ольга Ахметова считает, что освободившимся женщинам необходима групповая терапия: «Терапия может обеспечить женщинам безопасное пространство для работы со своими чувствами вины, гнева и горя, связанными с их прошлыми действиями и опытом в тюрьме. Терапии как таковой, разумеется, недостаточно: почти всем нужны антидепрессанты, а кому-то — транквилизаторы. Кроме того, должен вестись учет, бывшие заключенные не должны выходить в мир без минимального психологического сопровождения».

Жажда справедливости

«Иногда заключенным удается самим, без помощи адвоката, добиваться изменения приговора. К таким заключенным потом все обращаются за советом и помощью. Истории победы вдохновляют других заключенных и часто увлекают самого заключенного в мир юриспруденции. Самые упорные и увлеченные после освобождения получают соответствующее образование и становятся правозащитниками», — рассказывает Вера Гончарова.

Ирину и Андрея объединяет их тяга к справедливости, желание и способность бороться за свою свободу. Это рвение заставляло их часами сидеть, погрузившись в материалы своего дела, оно же помогало им терпеливо направлять жалобы в разные инстанции и ждать. Разобравшись в своем деле, Андрей и Ирина начали помогать своим сокамерникам отстаивать права. На свободе они продолжили свое дело: Ирина помогает вести разбирательство Марины Клещевой с бывшим мужем — ветераном СВО (Марина Клещева — актриса «Театр.doc» и Театра на Таганке. Впервые Марина вышла на сцену в колонии, а после 11-летнего заключения продолжила актерскую карьеру на свободе. — Ред.), Андрей отстаивает права бывшего сокамерника.

Оба не представляют, как можно вести официальную адвокатскую практику с тюремным прошлым. Неважно, есть судимость или нет: дорога туда закрыта, считают наши собеседники. Тем не менее они могут содействовать подзащитным в судебных делах без статуса адвоката и работать в правозащитных организациях, с которыми, однако, становится все сложнее. И Ирина, и Андрей отмечают, что за последние 2,5 года правозащитной деятельностью стало заниматься гораздо тяжелее: фонды закрывают, объявляют «иноагентами», тюремная система становится все менее терпима к критике.

Однако это не остановило Андрея в переезде на две тысячи километров в Москву только ради того, чтобы быть ближе к правозащитному сообществу. Сейчас Андрей постоянно помогает центру, который когда-то спасал его своими правовыми брошюрами, — редактирует новые издания фонда. «Пока приходится торговать лампочками», — говорит наш собеседник. Сейчас он работает менеджером по продажам, но уверен, что однажды полностью уйдет в правозащиту.

Анастасия Сенина