Original Material
Я поднялась с самого дна
Людмила Семашко попала в тюрьму из-за наркотиков. Употреблять она начала в 19 лет с поощрения гражданского мужа, который избивал ее, а впоследствии умер от передозировки. В колонии она смогла побороть свою зависимость — а также столкнулась с дедовщиной и нечеловеческими нагрузками на швейной фабрике. А еще обрела любовь и дружбу. Из заключения Семашко вышла новым человеком. Она наладила отношения с дочкой, нашла понимающего партнера и начала любимое дело. Теперь она рассказывает в блоге о своем пути, снимает реалити-сторис с участием бабушки, которые вызывают неоднозначную реакцию зрителей, и мечтает доказать своим подписчикам, что каждый человек достоин «второго шанса». Это вторая часть истории Людмилы Семашко на «Холоде». Первую часть читайте тут.
Муж умер от передоза у меня на руках, я отсидела в тюрьме и чуть не потеряла дочь. Но смогла изменить себя и свою жизнь
Я опустилась на самое дно Меня избивали в семье, я еле окончила школу, сделала аборт и рано родила. Мой муж умер от передоза, а я попала в тюрьму за героин, но смогла выбраться Общество21 минута чтения
Тюрьма меня спасла
После того, как суд заменил мой условный срок на реальный, меня отвели в здание изолятора временного содержания, ИВС. Там у меня изъяли часы и телефон, вытащили шнурки из кроссовок и пирсинг из пупка и отвели в узкую камеру. Слева от входа была дырка в полу — туалет, за перегородкой — раковина. В центре приколоченный к полу стол, пара полок и двухэтажная шконка. На нижнем ярусе шконки сидела другая заключенная. Она не стала уступать мне свое место и приказала лезть наверх. Но залезть на второй ярус мне не удалось — я была под кайфом. Остаток дня я просидела на полу в камере у стола, периодически уплывая в дрему. Утром я проснулась от ужасных ломок. У меня болело все тело, я думала, что умру.
От безысходности я пыталась сковырнуть замок на оконной решетке пластиковой ложкой, которую мне принесли вместе с завтраком. Когда это не помогло, я позвала сотрудника изолятора, и он вызвал мне скорую. Фельдшер дала мне несколько таблеток феназепама (седативный препарат. — Прим. «Холода»), и я заснула. Но через несколько часов я проснулась от еще более сильной боли. Ломки продолжились с новой силой, к боли по всему телу прибавились тошнота и рвота. Я попросила сотрудника ИВС снова вызвать мне скорую, но он ответил, что с меня хватит. Тогда я схватила стакан с гелевым раствором хлорки, который в камере оставили для дезинфекции, и опрокинула в себя его содержимое — подумала, что лучше отравиться, чем терпеть боль.
Сотрудники ИВС увидели, что я натворила, выволокли меня из камеры и снова вызвали скорую. Мне прочистили желудок, фельдшер улучила момент, когда сотрудники ИВС отвернулись, и всучила мне еще один блистер феназепама. Когда я вернулась в камеру, я съела все таблетки и уснула. А через два дня меня перевели в СИЗО, где я провела три месяца. Первые несколько дней там врач тоже давал мне снотворное. Под его воздействием я все еще чувствовала ломки, но мне не было так плохо, как раньше.
Я употребляла наркотики 25 лет Я похоронила двух мужей, чуть не потеряла детей, но нашла силы начать новую жизнь Общество27 минут чтения
Когда ушла боль, я впервые явственно осознала, что то, что со мной произошло, не было сном. Наркотический трип не стоит путать с алкогольным опьянением. Под воздействием наркотиков я по большей части понимала, что происходит вокруг, хотя какие-то моменты и не помнила. Я понимала, что меня сажают в тюрьму, что все происходит взаправду, суд и изолятор — это не декорации к фильму. Но у меня все равно сохранялась какая-то отчужденность. Когда же у меня прошли ломки, я поняла, что на самом деле из себя представляют три с лишним года заключения. Я впала в отчаяние.
Я просидела в СИЗО до марта. Там была возможность получать наркотики, но я поняла, что мне это неинтересно. В употреблении на воле был какой-то интерес и азарт, а сидя в четырех стенах, я поняла, что наркотик ничего мне не дает. Я не ловлю кайф — просто сплю. Я рассудила, что спать могу и без наркотиков, и решила отказаться от них.
С тех пор у меня «как отрезало». Я совсем перестала думать о наркотиках и хотеть их употребить. Заключение впоследствие оказалось для меня очень сложным испытанием, но я также думаю, что тюрьма меня спасла. Благодаря ей я поставила точку в своей многолетней истории с употреблением и впервые осознала, что никогда не жила нормальной жизнью. Я никогда по-человечески не любила своих близких и никогда не была любима ими, не наслаждалась жизнью. От детских травм я сбежала в абьюзивные отношения, оттуда в употребление. В тюрьме же у меня появился стимул дожить до освобождения и на воле попробовать пожить как следует.
Дедовщина
В марте 2014 года меня с другими осужденными этапировали в колонию в Можайск. Когда глубокой ночью меня высадили из автозака, я расплакалась. Я не видела неба все три месяца, что провела в СИЗО — там даже в прогулочном дворике везде были установлены решетки. Над колонией же простиралось невероятной красоты звездное небо.
Но скоро мое умиление сменилось шоком. Сразу же при входе в колонию нам устроили жесткий и унизительный шмон, отняли все, что нам можно было иметь при себе в СИЗО. Оставили только несколько пар черных и белых трусов, футболок и носков. Все остальное выдали казенное. Нас одели в огромную одежду, которая свисала с нас как с бомжей, и обули в адски жесткую обувь на небольшой платформе. Мало того, что обувь эта была неудобной, у нее еще за считанные недели стиралась стелька. Чтобы не касаться босыми стопами подошвы и не стирать их в кровь, заключенные придумали клеить прокладки вместо стелек.
Я понимала, что я преступник, и не ожидала хорошей жизни в колонии: государство не будет хорошо относиться к тем, кто нарушил его закон. Но, как ни странно, сотрудники ФСИН оказались не самым большим злом. Да, они закрывали глаза на какие-то жестокости, которые творили осужденные по отношению друг к другу, переходили на личности и грубо осаждали девчонок, когда те борзели. Но в этом не было ничего унизительного и страшного. Нас еще в школе так осаждали учителя, чтобы мы соблюдали субординацию.
Самым ужасным в колонии оказалось отношение осужденных женщин друг к другу. В нашей колонии царила страшная дедовщина. Бригадир и дневальная (заключенные на помогающих администрации колонии должностях. — Прим. «Холода») составляли график дежурств таким образом, чтобы дежурили только новоприбывшие девушки. Сваливали на нас самую сложную работу в трудчасы. Но мало того, еще выбирали себе жертв — новеньких девчонок, которых незнамо почему невзлюбили, издевались над ними и иногда даже резали.
Помогите «Холоду» рассказывать человеческие истории
Мы ставим в центр своей журналистики человека и рассказываем о людях, которые сталкиваются с несправедливостью, но не теряют духа и продолжают бороться за свои права и свободы. Чтобы и дальше освещать человеческие истории, нам нужна поддержка читателей — благодаря вашим пожертвованиям мы продолжаем работать, несмотря на давление государства.
- Зарубежная карта
- Карта РФ ↘︎
- Patreon ↘︎
- Перевод
- Крипта
-
Ежемесячно
-
Разово
-
5 €
- 10 €
- 20 €
-
30 €
-
5 €
- 10 €
- 20 €
- Другая
- Банк РФ
- Зарубежный банк
Номер карты:
5536 9138 6472 8742
Скопировано!
Получатель:
Taisiya Bekbulatova
Скопировано!
Получатель:
Projektas Šaltis
Скопировано!
Номер счёта:
LT613500010016198323
Скопировано!
SWIFT BIC:
EVIULT2VXXX
Скопировано!
Банк:
Lietuvos Bankas (Bank of Lithuania)
Скопировано!
Комментарий-назанчение платежа:
Parama įstatymų numatytais tikslais (be konkretaus tikslo)
Скопировано!
Просим вас указывать комментарий, чтобы мы могли точно определять поступление средств. Фраза переводится так: «Поддержка в уставных целях (без конкретной цели)».
Сумма: €
Пожертвовать
Совершая пожертвование, вы принимаете политику конфиденциальности
Меня бригадир ударила лишь однажды. Во время работы на швейной фабрике я засмотрелась на вольного мужчину, который проверял нашу работу, и бригадир, заметив это, сильно огрела меня кулаком по голове. Но я часто замечала, как девчонок выводили на «разборки» в туалет или на лестницу в швейной фабрике. Подобные сцены происходили у всех на виду, но все отводили глаза, чтобы самим не попасть под замес. Даже сотрудники ФСИН делали вид, что ничего не замечают.
На швейной фабрике мы работали в две смены: с семи утра до 12 дня и с трех до 11 вечера. В полночь — отбой. Отдельной задачей со звездочкой было помыться. Между сменами у нас был банный час, когда мы все могли как следует помыться в бане и даже постирать вещи. Но вечером все было сложнее. Нам всем хотелось подмыться после напряженной работы и еще успеть поесть до отбоя. Но это не представлялось возможным. Бригадир, дневальная и их окружение сами мылись в душе, а остальные брали тазики и ковшики и строились в очередь к раковинам. Раковин было шесть, а девочек в отряде — 50 человек.
Я отсидела за убийство мужа и стала комиком Теперь у меня новые отношения, блог и стендап
Общество11 минут чтения
Как новенькая я всегда стояла в хвосте этой очереди. До отбоя пять минут, а я так и стою в очереди с нечищенными зубами и потная. Понимая, что опоздать на отбой — не вариант (за это можно схлопотать рапорт, а по их сумме не выйти потом по УДО), я подходила к девочкам, которые мылись, и просила набрать у них воду, которая переливалась через края их тазиков. Девочки, как правило, соглашались на такое, потому что им это было не в урон, а я черпала эту воду, подмывалась ей и чистила зубы. Потом еще вытирала за всеми насухо полы, потому что новенькая.
В первый день я не поняла, почему 50 девочек моются в тазиках у раковин, а кучка из пяти человек — в душе. Я подошла к бригадиру и спросила у нее, когда я смогу помыться в душе. Она округлила на меня глаза и спросила: «Ты охуела?! Сначала мозгов наберись, потом подходи ко мне». Остальные девочки услышали наш разговор и тоже обозвали меня дурой. Объяснять мне ничего они тоже не стали.
Такое отношение было во всем. Например, у бригадира и дневальной был электрический чайник в своем углу камеры, а все остальные разводили кофе и заваривали чай в еле теплой воде из под крана, которая еще почему-то всегда наливалась с мерзкой белой пенкой в стакан.
Островок человечности
Мне было чуть легче переносить всю эту несправедливость, потому что я была не одна. Еще на этапе я разговорилась с девушкой чуть старше меня, тоже первоходкой (ранее не сидевшей в тюрьме. — Прим. «Холод»). Ее осудили за сбыт наркотиков. Оказалось, что мы из соседних районов и, хоть никогда не встречались, у нас полно общих знакомых.
Мы подружились и стали держаться вместе, тем более что нас определили в один и тот же отряд. Эта дружба меня спасала во всякие неприятные моменты, потому что я понимала, что мне есть с кем разделить горе. Частенько так бывало, что нас, как новеньких, унижала бригадир и ее свита. Они обкладывали нас трехэтажным матом и просто ни с хуя отправляли выполнять какое-нибудь неприятное задание.
Мы с Аней с гордым видом выносили все эти истязания, а потом, когда оставались одни, драили туалеты или убирались во дворе, одновременно и плакали и смеялись, как ненормальные. Я могла начать плакать, а Аня надо мной ржать в голос. Я обижалась, спрашивала у нее: «Анька, ты чего ржешь? Нас тут девчонка 19-летняя поставила туалеты драить». И от одного этого вопроса мне становилось смешно, и я тоже начинала смеяться. Наверное, было во всем это нечто истерическое, но нам это здорово помогало разрядиться.
В колонии между заключенными развиты так называемые баульные отношения. Никто друг к другу не относится искренне — человек человеку волк. Все плетут какие-то интриги, рассчитывают собственную выгоду и, исходя из этого, вырабатывают стратегии поведения. Например, понимают, что какая-то заключенная приближена к бригадиру, и отдают ей свои сигареты и кофе, чтобы подтянуться в окружение бригадира и получить всякие поощрения в виде более легкого расписания. Моя дружба с Аней в этом плане была для меня островком человечности. Я понимала, что в колонии есть человек, который искренне общается со мной и не думает о своей выгоде.
Но на самом деле Аня была не единственным таким человеком. За нас с ней пару раз заступалась Зарема Мужахоева (в 2004 году Мужахоеву признали виновной в терроризме, покушении на убийство и участии в незаконном обороте взрывчатых веществ и приговорили к 20 годам лишения свободы. Среди прочего в июле 2003 года Мужахоева совершила попытку взорвать ресторан «Имбирь» в центре Москвы. — Прим. «Холода»), за что я ей очень благодарна. В колонии всем плевать на то, кто кем был на воле: например, нашим бригадиром была 19-летняя девочка, которую за пределами колонии никто ни во что не ставил.
То же и с Заремой: всем было плевать на то, что она террористка. В колонии она была на хорошем счету, потому что долго сидела и не говнилась. Пользуясь своим авторитетом, Зарема несколько раз подходила к бригадиру и просила ее так нас не изводить. Это на какое-то время помогало. Помню, еще раз она заметила, что мы с Аней писаем в кустах, тогда, когда всех уже звали на построение, и не донесла на нас начальнику отряда, хотя могла бы. Это все в пересказе сейчас звучит как мелочь — подумаешь, человек не донес. Но в колонии это был настоящий поступок, потому что все друг на друга постоянно крысили.
Не понимаю, как тогда выжила
Нам с Аней было тяжело жить под постоянным прессингом со стороны бригадира и дневальной. Мы узнали, что в городе Цивильске в Чувашии есть лечебно-исправительное учреждение, колония, в которой занимаются реабилитацией наркозависимых заключенных, и подумали, что там может быть попроще, так как слышали, что там даже психологи работают с заключенными. Мы захотели туда перевестись, пришли в санчасть к психиатру и наврали ей, что нам каждую ночь снятся наркотики. Она похлопотала, и нас перевели в Цивильск.
Но в Цивильске оказалось хуже, чем в Можайске. Никакими психологами и послаблениями там и не пахло, к тому же нас с Аней, к огромному нашему сожалению, определили в разные отряды.
Так как у меня было образование швеи 2 разряда (его Людмила получила во времена учебы в УПК. — Прим. «Холода»),в Можайске я по определению комиссии попала в «передовую бригаду» на швейной фабрике. Там нас вынуждали подписывать добровольное соглашение на переработки, и работали мы усерднее и дольше всех прочих бригад. Но у этого были и преимущества: мы получали большую зарплату, чем другие заключенные, работающие на швейной фабрике, и еще у нас была возможность раньше освободиться за выслугу.
Я рассудила, что и в чувашской колонии смогу работать в таком режиме, и сама попросилась в «передовую бригаду» — о чем потом сильно пожалела. Я уходила на швейную фабрику к 8 утра, возвращалась в 12 ночи. И так каждый день, кроме воскресенья. Когда на швейную фабрику поступал большой заказ, который начальство колонии обязалось выполнить в горящие сроки, нам как передовикам приходилось вкалывать и того больше.
Заказ делили между несколькими бригадами. Другие бригады не успевали выполнить свою норму, и нам приходилось отдуваться за них, ведь мы подписали добровольное согласие на переработки. Конечно, каждой предоставлялся выбор послать все в жопу и разорвать это соглашение. Но мы верили, что так быстрее вернемся домой, и продолжали так работать. Я еще понимала, что, если уйду, моя работа (а я отшивала по несколько сотен рукавов для отдельных заказов) падет на другую девочку, которая устала не меньше моего.
Поэтому, как бы мне ни хотелось все бросить, я оставалась. Мой личный рекорд был не спать трое суток. Тогда во время очередного горящего заказа нас с девочками отпускали спать в отряд с пяти до восьми утра, и кто-то в это время дремал, а я просто лежала и смотрела в потолок — уснуть никак не получалось, хотя усталость была неимоверная.
Оглядываясь на это сейчас, я вообще не понимаю, как тогда выжила. Это был ад. И спустя всего несколько недель такой работы у меня посыпалось здоровье. Я сильно похудела, у меня появились проблемы с желудком, могли выскочить и через пару дней пропасть бородавки на руках.
Бесплодие и слепоту может вызвать ваш собственный организм Что такое аутоиммунные заболевания, чем они опасны и как с ними борются Общество7 минут чтения
За свою работу я получала от полутора до четырех тысяч рублей в месяц. При этом я уверена, что начальница нашей колонии получала с нас приличный «навар». Мы по большей части выполняли государственные заказы — отшивали форму для полицейских и сотрудников МЧС. Но были у нас и небольшие коммерческие заказы. Например, мы отшивали стеганные жилетки, которые я потом после освобождения видела в «Пятерочке». Там они продавались за 3500 рублей, а когда я ее шила, она стоила 20–30 копеек единица.
Большая любовь
Бригадир в чувашской колонии тоже оказалась не лучше старой: была всегда злющая и постоянно на меня орала. Однажды я сглупила и пожаловалась на нее оперу, который был приставлен к нашему отряду. Он пообещал мне, что поговорит с ней и «усмирит» ее, а на деле просто пересказал ей мои слова. На следующий день бригадир отвела меня в сторонку и спросила, не охуела ли я наговаривать на нее.
«Тебя в этот отряд никто не звал. Ты никто, пыль! Еще раз рот разинешь, я тебе жизни не дам, сука», — сказала мне она. В ответ я послала ее. Тогда она кинулась на меня с кулаками. Наученная отчимом, я сильно врезала ей рукой по голове. Она сразу отошла, только напоследок разразилась очередной матерной тирадой.
Несмотря на такие конфронтации, в Чувашии было и хорошее. Там я впервые влюбилась в другую девушку-заключенную. Вообще это частая история, что женщины в колониях находят себе пару: всем хочется тепла и близости, и никто не чурается отношений с представительницами своего пола.
Хотите рассказать свою историю «Холоду»? Напишите нам!
Светлана была чуть старше меня, красивой женщиной с большой грудью. Я как-то сразу в нее влюбилась, по ночам мы часто лежали с ней в обнимку, пару раз целовались. До интима у нас с ней так и не дошло. Я этого боялась, она меня какое-то время уговаривала, говорила, что это абсолютно нормально. А потом влюбилась в другую девочку и ушла к ней. Для меня тогда это было настоящей трагедией: я считала, что меня предала моя большая любовь.
Я потом много думала о том, почему вообще мне понравилась девушка. В итоге я поняла, что она была для меня материнской фигурой. Моя мама никогда меня не поддерживала, и мне очень не хватало ее присутствия в моей жизни, материнской заботы. К Светлане я приходила как раз за этим. Как ребенок, ложилась на ее грудь и чувствовала себя защищенной, как-будто она не даст меня никому в обиду.
Сейчас я слежу за Аней и Светой в соцсетях. Радуюсь тому, что Аня, как и я, сумела выпутаться из зависимости, устроилась на нормальную работу и теперь каждый год возит свою младшую дочь на море. Света же, судя по ее внешнему виду, запустила себя, снова начала употреблять. Это меня очень расстраивает. У нее тоже есть ребенок — замечательная дочка. Каждый год я поздравляю ее с днем рождения и однажды даже отправила ей денег в подарок, чтобы ее порадовать.
Хотела уколоться и сдохнуть
Мой срок заканчивался в июне 2017 года, но на свободу я вышла на 10 месяцев раньше. Суд в Чувашии решил, что я встала на путь исправления, и в августе 2016 заменил мне остаток срока на ограничение свободы (наказание, при котором осужденный обязан находиться по определенному адресу, не покидать его в установленное время, а также соблюдать другие ограничения, установленные судом, например, не посещать определенные места, оставаясь под надзором уголовно-исполнительной инспекции. — Прим. «Холода»).
В Чувашию за мной на машине приехали папа и двоюродный брат. С папой мы мало общались — последний раз я его видела за семь лет до этого. Но тут двоюродный брат уговорил его поехать вместе с ним забрать меня из тюрьмы, посчитав, что нам нужно увидеться. Первым делом я переоделась в гражданскую одежду и выкинула тюремные вещи на ближайшую помойку. Моя бабушка, папина мама, хотела одеть меня по «последнему писку моды», и поэтому купила мне на рынке короткие бриджи, узкую кофточку, всю в люрексе, и смешные остроносые туфли на каблуке-рюмочке. Я выглядела во всем этом максимально нелепо, но радости моей все равно не было предела. Я наконец-то была на свободе!
Папа с братом накормили меня самым вкусным в моей жизни борщом в придорожном кафе на трассе и повезли меня в Москву к бабушке. На момент моего освобождения дочка была в лагере в Крыму. Я сразу позвонила ей, рассказала, что вернулась из больницы. Все это время дочка жила со своими бабушкой и дедушкой, родителями моего покойного гражданского мужа. Они не стали рассказывать ей правду про тюрьму, и дочка думала, что я уехала лечиться от наркозависимости — то, что я употребляла, ей было хорошо известно.
Дочка очень обрадовалась, сказала, что сильно соскучилась. После этого мы с ней еще несколько раз созванивались и переписывались. От этого общения у меня было ощущение, как будто мы никогда не расставались, хотя меня, конечно, шокировало, насколько взрослой стала моя дочь (дочери Людмилы на тот момент уже было восемь лет. — Прим. «Холода»).
В отличие от дочки, дома у матери и отчима никто меня не ждал. Я приехала к ним на следующий день после освобождения. Отчима и сестры не было дома, мать валялась пьяная в дым в кровати, ни сном, ни духом, что вчера ее дочь выпустили из тюрьмы. Я подошла к ней, поздоровалась, она стала тянуть ко мне руки, плакать и причитать: «Люда приехала! Я так тебя ждала!» Мне так стало противно! Я попросила ее встать и умыться, привести себя в порядок, раз она так мне рада.
Маме не понравился мой тон, она начала на меня кричать. Я не сдержалась и ударила ее по голове. Меня часто порывало бить людей: за долгие годы жизни в насилии я привыкла, что насилие — это вроде как нормальная история. Родители бьют своих детей, мужья — жен. Но сама я не часто выступала в роли агрессора, потому что и муж, и отчим были сильнее меня. А тут я почувствовала, что сильнее, и ударила маму. Сейчас мне за такое свое поведение стыдно, я понимаю, что должна была себя сдержать.
«Они боятся меня» История мужчины, который борется со своей склонностью к насилию Общество5 минут чтения
Но тогда мне было до глубины души обидно, что мама и тут меня не поддержала, что она меня не ждала. Я выбежала на улицу и впервые за более чем два года захотела уколоться. У меня было такое настроение, что хотелось найти наркотик, уколоться и сдохнуть где-то в кустах. Я шла по улице и ревела. Спрашивала себя, за что мне все это. Слава богу, рассудок тогда взял надо мной верх и я так и не пошла на поводу у своей слабости.
Спустя пару дней после этого моего визита я переехала жить к маме с отчимом, но жить с ними нормально у нас никак не получалось. Они постоянно выпивали, мы ссорились и скандалили. Я пыталась как можно больше времени проводить вне дома, навещала бабушку, гуляла с сестрой, которой тогда уже было 17 лет, и ее молодым человеком. Съездила к свекрови со свекром. Я чувствовала, что свекровь относится ко мне с недоверием, будто до конца не верит, что я исправилась и победила свою зависимость. Но, несмотря на это, приняли они меня очень хорошо и тепло.
Свекор даже украдкой сунул мне пятитысячную купюру в ладошку, пока жена не видела. Сказал, что это мне помощь на первое время.
Однажды вечером отчим как-то особо много выпил и стал бузить. Я вызвала полицию, и его забрали в вытрезвитель. Я боялась, что он будет сильно злиться на меня за то, что я его сдала ментам, и позвонила в отчаянии своему двоюродному брату. Рассказала ему, что совсем не могу жить с мамой и отчимом, что они меня доводят и у меня совсем опустились руки, и попросила его куда-нибудь меня забрать. Он тут же приехал и отвез меня к свекру и свекрови, с которыми договорился, что они меня приютят.
В начале сентября из Крыма вернулась дочка. Мы со свекровью поехали ее встречать. Она вышла из автобуса, похудевшая и загорелая, сначала обнялась с бабушкой (я специально стояла в сторонке, чтобы ее не испугать), потом подошла ко мне. Поначалу она меня стеснялась, все больше бросала любопытные взгляды исподтишка. А как сели в автобус до дома, я почувствовала, что она меня приобняла. Так я поняла, что мы с ней заново подружились.
Жила так, как мне никогда не доводилось
Некоторые бывшие заключенные сложно адаптируются к жизни на воле. Не понимают, как на свободе устроены те или иные процессы, не находят работу и опору. Поэтому и стремятся как можно скорее вернуться за решетку, где им все привычно и понятно. Но передо мной не стояло такой проблемы: я никогда не привыкала жить по тюремным правилам, поэтому и отвыкать от такой жизни мне не пришлось. Я просто чаще радовалась каким-то житейским мелочам — горячему кофе и душу, общению с дочкой.
А вообще, у меня как будто началась новая жизнь. Я чувствовала себя 18-летней девочкой, которая живет так, как ей никогда не доводилось. Я впервые в жизни стала зарабатывать собственные деньги, устроилась сначала продавщицей в магазин галантерейных товаров, а потом перешла на значительную для себя зарплату в 28 тысяч рублей в «Дикси». Найти трудоустройство мне как человеку, только что отсидевшему и без нормального образования, было нелегко. Но мне повезло, что и там, и там ко мне с личной симпатией отнеслись начальницы, поручились за меня.
С первой зарплаты я купила себе сапоги и обула и одела сестру на зиму. Финансовая свобода стала для меня совершенно новым и окрыляющим чувством. Раньше я всегда просила деньги у гражданского мужа, а тут могла сама себе купить шмотки, чашку кофе, банку пива.
Правда, на алкоголь моя «взрослость» не распространялась. Свекровь думала, что у меня может развиться зависимость от чего угодно, поэтому запрещала мне курить сигареты и выпивать алкоголь даже в самых маленьких дозах. Я не часто выпивала, но иногда мне все-таки хотелось расслабиться таким способом. В таких случаях я покупала пиво и переливала его в какие-то менее приметные бутылки. В общем, вела себя, как типичный 60-летний мужичок, чей каждый шаг и чих контролирует его жена. Только у меня была не жена, а свекровь.
Многие знакомые мне мужчины настойчиво писали мне после освобождения. Спрашивали, как у меня дела, и звали погулять. С кем-то из них я общалась, но я и не думала о новых отношениях. Мне было не до этого: я наслаждалась тем, что провожу время с дочкой, и привыкала к самостоятельной жизни. Но у судьбы были другие планы на меня.
Я прервала беременность на пятом месяце У моего ребенка нашли синдром Дауна и водянку. Я решила не мучить его и нашу семью Общество7 минут чтения
На излете сентября, когда я еще работала в магазине галантерейных товаров, я заметила, что в соседней пиццерии доставщиком работает чудной мужчина. Он часто выглядел задумчивым, смотрел в одну точку, а проходя мимо нашего магазина, менялся в лице, улыбался и махал мне рукой. Однажды мы с ним разговорились и представились друг другу: я узнала, что его зовут Дмитрием, как моего бывшего мужа. После этого он стал заходить ко мне в магазин и болтать со мной, как будто мы с ним старые добрые друзья. Мне было приятно Димино общество, он казался мне классным собеседником, и мы стали дружить.
Через месяц пиццерия, в которой работал Дима, закрылась, и он перестал приходить. А когда внезапно зашел, я поняла, что очень по нему соскучилась. В конце разговора я оставила ему свою страничку в «ВК», чтобы он больше так не терялся. Через какое-то время мы согласились встретиться у автомойки, где он мыл свою машину. В тот день мы много гуляли, общались, над чем-то смеялись. В конце прогулки он позвал меня к себе выпить кофе. Это было в ноябре 2016 года, а в январе 2017-го я переехала к нему.
Можно разбить тарелку и не получить пиздюлей
Дочка при этом осталась жить со свекром и свекровью. Свекровь запретила мне забирать ее в однушку к «непонятному мужику», да и Дима не горел желанием жить с моим ребенком. У нас изначально с ним была договоренность, что жить мы, если съедемся, будем только вдвоем, потому что Дима ценит чистоту в доме и свое личное пространство, а ребенок — это, как правило, немножко про другое.
Я рассудила, что нам всем будет лучше, если я буду жить на две квартиры. Дочке не придется выходить из комфортного быта, где у нее есть своя отдельная комната, бабушка на пенсии и всегда с ней, музыкальная школа через дорогу. Дима и свекровь тоже останутся довольны. Но в итоге все оказалось совсем не так. После работы я ехала к дочке и приезжала домой, когда Дима уже спал, и мы с ним совсем не виделись. Из-за этого у нас нередко случались скандалы. Дима злился на меня из-за того, что я совсем не помогаю ему по дому: готовлю и убираюсь я у дочери со свекровью, а в нашей квартире он делает это все один.
Дочке мои ежедневные визиты тоже оказались совсем не нужны. Она решила, что я бросила ее, переехав к Диме, и отдалилась от меня. Я же изводила себя чувством вины, что не могу быть хорошей матерью и женой. Но иного выхода из ситуации я не видела — не хотела отпускать первого мужчину в своей жизни, который делал меня по-настоящему счастливой.
Мы с Димой не идеальная пара с картинки. Мы можем и поссориться, и как следует наорать друг на друга. Бывали даже случаи, когда мы дрались. Мы в этом плане скорее итальянская семья — не любим себя сдерживать. Но, несмотря на это, Дима показал мне, что в отношениях с мужчиной можно чувствовать себя свободно, ровней ему. И жить без стресса.
Показательным был случай, когда я, будучи у него в гостях в первый раз, разбила тарелку. Я стала сразу извиняться перед ним, говорить, что я все уберу и исправлю, а когда он подошел поближе, вжала голову в плечи. «Я в ахуе. Ты понимаешь, что сейчас сжалась, как будто я тебя ударю за тарелку?» — сказал Дима. А меня действительно за такое били, что в детстве отчим, что потом муж.
Для меня стало откровением, что можно разбить тарелку и не получить за это пиздюлей.
Мои отношения с бывшим мужем были полны насилия, как и отношения моей мамы с отчимом. Но даже в крепких отношениях своего свекра со свекровью я видела, что свекр постоянно что-то запрещает своей жене. И думала, что так и должно быть, что мужчина должен держать женщину на поводке. Дима показал мне, что так быть не должно. В отношениях с ним я поняла, что не должна оправдываться за свое прошлое, не должна отчитываться перед ним.
На то, чтобы принять ту свободу, которую предоставлял мне Дима, ушло какое-то время. Но со временем я научилась не отпрашиваться у него сходить куда-то с подружками и покупать одежду без оглядки на то, что о моих покупках подумает мой мужчина.
И мне так это понравилось, что в ноябре 2018 года я настояла на том, чтобы мы поженились. Дима сначала противился идее брака, считал, что у нас и так все хорошо, но в итоге пошел мне навстречу.
Поняли и простили друг друга
Еще в 2016 году у моей младшей сестры возникли проблемы с родителями. Однажды ночью они не пустили ее домой, и она вызвала полицию. Через несколько дней мать и сестру вызвали на комиссию в опеку, матери сделали выговор за то, что у нее ночью несовершеннолетний ребенок остался на улице один, а также озаботились тем, что сестра нигде не учится и не трудоустроена. На этой комиссии присутствовала сотрудница центра занятости населения города Домодедово. После заседания она предложила моей сестре поступить на курсы маникюра, чтобы та получила профессию. Та ее послушалась, прошла курсы и устроилась на работу в салон красоты.
Я посмотрела, что у сестры здорово получается и что она зарабатывает хорошие деньги, и тоже захотела заниматься ногтями. Я обратилась в центр занятости населения, объяснила, что у меня была сложная судьба — я только отсидела, и попросила их помочь мне тоже получить корочку мастера по маникюру. Мне пошли навстречу, выдали пособие и три месяца я за счет государства училась на курсах в Москве. После получения диплома я устроилась мастером по маникюру в тот же салон, где работала моя сестра. И параллельно стала ездить в Москву на повышение квалификации.
Я работала танцовщицей в стрип-клубе Гости относились к нам как к секс-работницам, и даже мой парень называл меня шлюхой. Это было ужасно Общество7 минут чтения
Я стала больше зарабатывать, и все шло хорошо. Но в 2019 году в моей жизни случилась черная полоса. Друг за другом с разницей в несколько месяцев умерли свекр, мама и свекровь. Мама бухала вместе со своей матерью с 1990-х годов. Высказать бабушке все недовольство своим детством она могла только по пьяни. Во время очередной такой пьянки на даче маме стало плохо — ей разорвало кишечник. Она стала кричать от боли, а бабушку, которая тоже была уже в непотребном состоянии, ее крики взбесили. Она оставила маму и пошла спать в летний домик, чтобы не слышать ее. На шум сбежались соседи, вызвали скорую, но было поздно — мама скончалась.
Ее смерть оказалась для меня мучительной. Я много раз думала о том, как ее можно было спасти, злилась на бабушку за то, что она довела себя до такого состояния, что не смогла помочь собственной дочери. А еще очень горевала, потому что с мамой мы так и не объяснялись, не поговорили, как я на то тайно надеялась.
Прощание со свекровью тоже было сложным. Я была очень благодарна ей за все, что она сделала для меня и для внучки. Но она меня так и не простила и не смогла мне поверить. За день до смерти она лежала уже никакая, абсолютно разбитая болезнью — у нее был рак легких. И несмотря на такое состояние все равно мне прошептала: «Не вздумай начать употреблять». А я держала в руках ампулу от сильнодействующего обезболивающего, которое только что ей вколола. Я стала объяснять, что если бы не избавилась от своей зависимости, то прямо сейчас воспользовалась бы ее препаратом. Но она ничего не ответила, и те слова оказались последним, что она мне сказала.
Верните мой фрустайл с кактусом Что стало с едой и напитками из середины 2000-х, которые продавались в школьных буфетах и ларьках Интернет и мемы10 минут чтения
Дочка не хотела оставаться там, где умерли друг за дружкой ее бабушка и дедушка, поэтому после смерти свекрови я арендовала квартиру недалеко оттуда, где мы жили с мужем, и стала жить там с дочкой. Но жить дружно с дочкой у нас так и не получилось.
Дочке тогда было 11 лет, и она вела себя как типичный подросток: не хотела ни в чем со мной соглашаться и плевать хотела на мои попытки приучить ее самостоятельно поддерживать порядок в доме. Позже я узнала от подруг, что так себя ведут все подростки. Но тогда я думала, что я самая худшая на свете мать, что моя дочь меня ненавидит за то, что меня так долго не было в ее жизни, и тяготится моим обществом.
Поэтому, когда муж в 2020 году предложил нам продать свою квартиру, купить квартиру побольше в 25 километрах от Воскресенска и уехать из Домодедова, я сразу согласилась. Я открыла свой маникюрный кабинет в Воскресенске и купила дочке квартиру в доме неподалеку от нас на деньги, доставшиеся ей в наследство от свекра со свекровью, и поселила ее там с моей бабушкой по материнской линии.
Бабушка долгое время жила в квартире своего мужа в Москве, но после его смерти она перешла во владение к его дочери от первого брака. Бабушка стала жить с моей мамой, а после ее смерти переехала к старшему сыну, но скоро поссорилась с его женой и осталась без жилья. Я сказала ей, что она сможет пожить с внучкой, если пообещает не притрагиваться к алкоголю. Бабушка дала мне слово и действительно протрезвела. Так они с моей дочкой стали жить вместе, а мы с мужем — в соседнем доме.
Жители одного из богатейших городов мира живут в кладовках Аренда квартиры здесь забирает всю зарплату, поэтому люди снимают «клетки» и «коммуналки». Вот как это выглядит Мир11 минут чтения
Бабушка и правда встала на путь исправления: присматривала за внучкой, отдавала мне свою пенсию. На нее я закупалась продуктами для нее и для дочки, а всем остальным обеспечивала их сама. Однако в прошлом году эта система нарушилась. Дочка загорелась идеей открыть свое дело и уехала учиться в предпринимательский колледж в Москву, а в Воскресенск стала приезжать только на выходные. Бабушка стала возмущаться, что ей не хватает денег. Тогда я отдала ей банковскую карту, на которую ей поступала пенсия (до того она была в моем распоряжении). И тут я заметила, что, как только у бабушки появились деньги, она вновь стала выпивать.
Закончилось все тем, что в июне этого года бабушка пропала. Мы искали ее повсюду, звонили ей, но она не брала трубку. В итоге с привлечением полиции и соседей мы нашли ее в каком-то заброшенном сарае, куда она, пьяная, пришла жить к своему новообретенному бездомному любовнику. После многих злоключений я пристроила бабушку в дом престарелых. Там ее содержат в хороших условиях, следят за ее здоровьем и за тем, чтобы она не выпивала и больше не устраивала таких выкрутасов. А мы с мужем ее навещаем и помогаем ей материально.
До отъезда дочки в Москву мы с ней откровенно поговорили. Она сказала мне, что я зря думала, что она меня ненавидит. Но призналась, что действительно обиделась на меня, когда я переехала от них жить к Диме, что она долго не могла мне этого простить и что до недавнего времени ее расстраивало, что мы не живем вместе. Но в итоге мы поняли и простили друг друга, крепко обнялись.
С того самого разговора в наших отношениях началась новая глава. Дочка любит приезжать к нам с Димой на выходные, и то время, которое мы проводим вместе, — мое самое любимое. Многие комментаторы в соцсетях пишут мне гадости насчет нашей ситуации с дочкой. Обычно меня хейт в соцсетях не цепляет, но когда мне пытаются навязать чувство вины за моего ребенка, могу признаться честно, меня это триггерит! Я и так чувствую себя бесконечно виноватой перед дочкой. Поэтому докидывать еще в этот котел — я считаю, лишнее.
Тем более что пишут иногда совсем околесицу. Например, не так давно одна женщина написала мне, что я ревную мужа к дочке, поэтому отдалила ее от нас с Димой. Многие также обвиняют Диму в том, что он не принял мою дочку как свою. И это действительно так: несмотря на то, что у Димы с моей дочкой отличные дружеские отношения и она может прийти к нему за советом, он не относится к ней как к своему ребенку. Но я считаю, что лучше так, чем как было у меня с моим отчимом. Он меня принял как родную дочь и при этом относился ко мне как куску говна — избивал и унижал меня.
Люди могут меняться
Соцсети я начала вести в 2020 году. Изначально я хотела завести рабочую страничку со своими работами по маникюру и даже специально для этого пошла на курсы СММ. Куратор на курсе сказала нам одну вещь, которая во мне очень откликнулась: она посоветовала нам делиться личным даже в рабочем аккаунте: мол, это всегда помогает расположить людей к себе. «Не бойтесь рассказывать правду о себе, быть такими, какие вы есть», — сказала она.
Я подумала, что кому-то может быть интересно узнать мою историю и помимо рабочего аккаунта «с ногтями» завела аккаунт в тиктоке — именно там мне встречались блогеры с похожей тематикой. На свой первый пост я получила много откликов. Ролик посмотрели полторы тысячи раз, и люди в комментариях просили выложить продолжение. Так я стала выкладывать текстовые посты под музыку.
Некоторые люди потом спрашивали у меня в комментариях, не страшно ли мне было начать делиться всеми неприятными деталями своей жизни. Но я об этом и не задумывалась.
Я тогда была уже на том этапе, что принимала людей вокруг такими, какие они есть, со всеми их слабостями и недостатками, и надеялась, что и меня люди примут такой, какая я есть.
Спустя четыре года мой блог порядочно разросся. Я выгорела и закрыла свой маникюрный бизнес и сейчас работаю исключительно блогером. Сейчас у меня почти 135 тысяч подписчиков в тиктоке, 96 тысяч — в инстаграме и почти 30 тысяч подписчиков на ютубе. Блог — это источник моего дохода и дело всей моей жизни. На меня подписаны очень разные люди: кто-то из них употребляет, кто-то следит за мной, находясь в местах лишения свободы, кто-то ждет возвращения своих родителей, супругов или детей из тюрем. Я хочу верить, что мой блог помогает им, поддерживает и дает надежду на то, что у них все еще будет хорошо.
Также я верю, что мой блог помогает людям справиться с детскими комплексами и травмами, с зажимами, которые неминуемо образуются в людях после того, как они прошли через ситуации с насилием. Я рассказываю, как можно раскрепощаться, не бояться, жить счастливо. Как можно находить компромиссные решения конфликтных ситуаций в семье, как можно получать удовольствие от интимной жизни после пережитого насилия. Я не психолог, хотя и увлекаюсь психологией, и рассказываю обо всем не как специалист, а просто как человек, который сам через все это прошел.
Мой муж с самого начала поддерживал меня в истории с блогингом, и сейчас он мой младший партнер в этом бизнесе: участвует в моих роликах, помогает мне с рекламными интеграциями и часто выступает в роли оператора. Дочка тоже поддерживает мое начинание, хотя сначала она не поняла мое решение оставить работу мастера по маникюру ради блога. «Но это же не настоящая работа, мам!» — возмущалась она. Мы тогда ехали в машине все вместе с Димой, и Дима ей очень толково объяснил, что это такая же трудозатратная работа, как любая другая. «Твоя мама занимается блогом шесть дней в неделю, очень любит свое дело. И это очень перспективное занятие», — ответил Дима.
И дочка стала по-другому относиться к моей работе. Когда спустя год я стала получать с блога заработок, она призналась, что была неправа в своей первоначальной оценке.
У меня очень классная атмосфера в блоге: на меня подписаны самые добрые, хорошие и веселые люди. Но при этом от проходящих мимо людей я получаю много хейта. Меня это очень расстраивает, потому что я понимаю, насколько много в нашей стране глубоко несчастных людей — потому что обзываются люди не от хорошей жизни.
Достаточно много хейта я получила, когда в прямом эфире рассказывала про похождения своей бабушки. Некоторые люди не верили, что бабушки вообще могут так себя вести — пьяными обжиматься с бомжами в сарае. Некоторые верили, но не понимали, зачем я «такой стыд» выкладываю всем на обозрение, тем более что речь о пожилом человеке под воздействием алкоголя. И я согласна: возможно, то, как я снимала все в сторис, выглядело жестко. Можно было бы обойтись без таких подробностей. Но мне все равно кажется, что даже такими вещами, неприятными и несимпатичными, надо делиться, чтобы у аудитории не было ощущения, что я с ними неискренняя и скрываю от них подробности моей жизни. Уверена, если бы кто-то из подписчиков позднее узнал, что бабушка находится в доме престарелых, с меня бы спросили, почему я ее туда упекла. А так у людей есть вся предыстория.
Важно понимать, что про бабушку я рассказываю всю историю целиком — не только про ее плохую сторону. Я рассказываю, что она сначала была такой, потом другой, потом третьей, и объясняю, что ее привело к тому, кто она есть сейчас. Про маму то же самое: я рассказываю, что у нее не просто так развилась алкогольная зависимость, из-за которой она в итоге и умерла. Я могла бы сказать, что моя мама и бабушка сволочи, и на этом закрыть тему. Но это не так: и мама, и бабушка — больные люди, которые делали из-за своей болезни плохие поступки.
Я пытаюсь простраивать эти причинно-следственные связи, чтобы на примере моих родственников люди понимали, что не бывает все в жизни черно-белым. Чтобы они не судили о человеке по тому, что он представляет из себя сейчас. Ведь у человека за спиной может быть серьезное горе или беда, о которых люди не догадываются и судят его.
Люди приходят к тяжелой жизни не потому, что у них до этого была легкая жизнь. И это важно понимать. Важно относиться к людям с состраданием и давать им шанс исправиться. Мне кажется, моя история — хороший пример того, как люди могут меняться, если у них есть поддержка близких и желание жить лучше.
Я стремлюсь проводить время не только с любимым мужем, но и с дочкой. Перед ней я все равно испытываю чувство вины. Я считаю, что я должна была дать ей лучшую жизнь, чем ту, которую дали мне мои родители. В свое время я провалила это задание. И сейчас пытаюсь реабилитироваться.
Также я настроена развивать свой блог. В будущем я бы хотела выучиться на психолога, и устроить благотворительную историю вокруг своего блога. Чтобы люди, у которых какие-то проблемы, которые не удовлетворены своей жизнью, но не могут оплатить психолога, могли написать мне, и получить эту помощь бесплатно. Мне несколько раз удавалось провернуть нечто подобное — ко мне обращались люди, я им давала контакты психологов, с которыми сама работала. И те с ними бесплатно занимались. Мне кажется, это отличная инициатива, и мне бы очень хотелось воплотить что-то такое в жизнь.
Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наши социальные сети!
«Холоду» нужна ваша помощь, чтобы работать дальше
Мы продолжаем работать, сопротивляясь запретам и репрессиям, чтобы сохранить независимую журналистику для России будущего. Как мы это делаем? Благодаря поддержке тысяч неравнодушных людей.
О чем мы мечтаем?
О простом и одновременно сложном — возможности работать дальше. Жизнь много раз поменяется до неузнаваемости, но мы, редакция «Холода», хотим оставаться рядом с вами, нашими читателями.
Поддержите «Холод» сегодня, чтобы мы продолжили делать то, что у нас получается лучше всего — быть независимым медиа. Спасибо!
Автор:Инга Ольшанская