Одержимые хаосом

Почему мир накрывает волна за волной то, что может только разрушать, но не способно даже сохранить

В общем смысле, обрушивается известный порядок культуры. Но появляется хаос не из ниоткуда. Вероятно, он появляется там, где в индивидах, которые есть носители порядка культуры, нарушается и деградирует их субъектность. Другими словами, хаос реагирует на кризис внутренних идей и убеждений. А во времена сегодняшние — с их постмодернизмом, технологическим гедонизмом и реал-политик — признаки такого кризиса долго искать не придется.

Что есть «здоровая» субъектность с точки зрения философии? Как вариант — способность самостоятельно соотноситься с отвлеченными, абстрактными идеями и превращать их во внутренние идеи своего человеческого «я». С последующим приоритетом этих внутренних идей над внешними, объективными обстоятельствами жизни, равно как и над желаниями и чувствами, связанными со всем внешним и объективным. В античной традиции это называлось властью разума над материей. В христианстве — властью «пищи духовной» над «пищей плотской».

Если же мы сталкиваемся с неспособностью или отказом человека самостоятельно добывать себе «духовную пищу», то называем это слабой, или инфантильной субъектностью.

Если видим, что внешние обстоятельства решительно довлеют над внутренним миром человека, то называем это подавленной, или репрессированной субъектностью.

Если же воля обладать чем-либо внешним проникает внутрь человека так глубоко, что заменяет собой всё и вытесняет саму возможность обращаться к отвлеченным идеям и ценностям, то мы зовем это искаженной, или больной субъектностью. А подобный человек напоминает нам одержимого.

Когда же все перечисленное не просто касается отдельной личности, но охватывает самые широкие слои социума, проникает в государственные доктрины и превращается в постоянный контент политики, такое положение дел следует называть не иначе, как временем хаоса.

***

Инфантильная субъектность. Да, люди пользуются идеями, но скорее как флагами на параде. Их идеи всегда узнаваемы и подаются в убедительной форме наподобие рекламных слоганов или лейблов. Их идеи престижны. Но они не кровоточат изнутри. А идея, когда она действительно попадает внутрь человеческого «я», всегда кровоточит. Люди же стремятся держать себя подальше от крови, хотя и много говорят о ней.

Для немирных времен вполне понятно, что идея мира станет занимать в политическом дискурсе центральное место. Демократы и либералы, активисты из ведущих университетов Америки и Европы, чиновники из ООН, левые гуманисты и вообще те публичные люди, в прогрессивности которых не приходилось сомневаться, пишут на своих парадных флагах: «Мир! Только мир, любой ценой! Сложить оружие!» Но предлагают они это тем, кто взял оружие не по своей воле, кто, собственно, и выживать может лишь до тех пор, пока это оружие держит в руках. Однако сторонники мира не делают больших различий между охотником и его жертвой.

Если жертва не дала себя сразу убить, она уже и не жертва, она становится равноценна охотнику. Сопротивляющаяся жертва — это для сторонников мира оксюморон, логическая аномалия.

Это возмущает. Жертва, по их логике, должна быть непременно несчастной, а в итоге — мертвой. В таком случае они всегда готовы ее оплакать и произнести надгробную речь.

«Только мир, любой ценой», — изо дня в день повторяют эти демократы и либералы. И они знать не хотят, какая цена может стоять за словом «мир». За идеей «мира». Но, вероятно, они не желают размышлять о цене. Они желают, чтобы повсюду, где бы они ни появились, вокруг уважительно говорили: «Смотрите, вот идут поистине непреклонные гуманисты!» Вот только им очень не нравится вопрос о том, как добиться этого мира. «Разве недостаточно уже того, что мы призываем? А как — это практическая сторона, что мы можем знать об этом? Наша миссия — говорить слово «мир». Что может быть грандиознее?»

Это и есть инфантильная субъектность. А профессор Ницше, наверное, добавил бы еще так: «И жалкое довольство собою». Хаос чувствует себя среди такого как дома. Как говорит дьявол в известном исполнении Аль Пачино: «Тщеславие — мой любимый порок!» И в этом месте начинает играть песня Paint It, Black «Роллинг Стоунз».

***

Подавленная субъектность. Нет сомнений, что весьма большое число людей по умолчанию считает себя прогрессистами, сторонниками свободы и уж точно не сторонниками насилия. Немного найдется тех, кто скажет, что не согласен с принципами Нагорной проповеди. Однако совсем другое дело, когда обстоятельства требуют уже не просто умолчания, а как минимум произнесения вслух своих убеждений. Произнесения даже не публичного, пусть лишь приватного (даже перед самим собой идет в счет). А нынешние обстоятельства ежедневно и крайне настойчиво этого требуют. Исторические события делают всё для того, чтобы взгляды человека насчет насилия и свободы вышли на поверхность. Хотя бы потому, что ежедневно множится и насилие, и несвобода. Самое время для отчета в собственных убеждениях.

Но также известно, что

мыслить и действовать в согласии с самим собой, или, по классике, по Канту, «пользоваться собственным разумом», — это требует мужества. Субъектность требует мужества.

И вот здесь случилась проблема. Под воздействием обстоятельств люди массово начали сами себя корректировать. Не укрепляться против насилия и несвободы. Напротив, начали подводить под них нечто вроде объясняющей логики. А слово «логика» для современного человека — примерно то же, что слово «судьба» для человека в давние времена. Проще говоря, нечто неоспоримое. Такое, чему нет смысла сопротивляться. Человек же устроен так, что если мысль о сопротивлении больше к нему не приходит, то он успокаивается.

Наверное, центральным объяснительным и успокоительным слоганом для многих стало знаменитое «не все так однозначно». Да, свобода лучше, чем несвобода, но давайте вспомним наши традиции, веру наших предков. А там не все однозначно. Да, на жертву напали, но давайте посмотрим в исторические корни инцидента. А там тоже не все однозначно. Да, жертву жаль, но не сама ли она вела себя так, чтобы сделаться жертвой? И вообще, не извлекает ли она из этой своей жертвенности множество выгод и бонусов? Определенно это все очень неоднозначно!

Итогом таких самокоррекций становится довольно быстрый распад субъектных убеждений человека. На их место приходит когнитивный, ценностный и в целом экзистенциальный хаос, построенный на постоянной смене кадров восприятия, на манипуляции эмоциональными стереотипами и объектными образами. В общем, однозначный хаос.

***

Искаженная субъектность. Человек, собственно, человеком и становится, когда открывает для себя мир идей, мир абстрактных, незримых, но умопостигаемых сущностей, доступных, по словам Платона, «лишь кормчему души — разуму». В этом человек радикально отличается от всех иных известных живых существ.

Мир идей человеком осваивается и становится внутренним ориентиром, критерием самопознания и достоинства. Вся эволюция человека есть не что иное, как результат такого освоения. И субъектность — это образ самого себя, увиденный через призму мира идей. Стоит убрать идеальную призму — и человек распадется на множество бессвязных и конфликтующих друг с другом фрагментов. Или же останется одно голодное и никогда не насыщаемое нарциссическое эго.

Очевидно, что люди в разной мере способны к связи с идеями. Вопреки известному тезису Джона Локка о том, что все мы появляемся в этот мир в состоянии tabula rasa, «чистой доски», на которой потом время и опыт оставляют свои знаки, непосредственное виденье говорит нам, что люди изначально неравны по своим склонностям, способностям и задаткам. А потому и связь с идеями не всем дается одинаково хорошо и свободно. В принципе, хорошо она дается вообще немногим.

Однако немало людей, хотя и не слишком склонных к философии и отвлеченному созерцанию, но вполне готовых время от времени смотреть в сторону мира идей, понимать его значимость и испытывать от этого вдохновляющее чувство осмысленности своей жизни. Скажем так для примера: чтобы понимать музыку и восхищаться ею, совершенно необязательно уметь ее сочинять или исполнять. Правда, по своему собственному почину люди настолько редко обращаются в сторону идеального, что оно могло бы через некоторое время и совсем оказаться ими забытым. Тогда — фрагментация идентичности и растворение человеческого «я» в бесконечных заботах и нуждах повседневного, а кроме того, всеобщая подозрительность и конкуренция без всякой этики. В итоге — возврат в первобытное, дикое состояние умов и чувств и, как говорил Томас Гоббс, Bellum omnium contra omnes, «война всех против всех».

Здесь на помощь приходят культура и политика. Та и другая имеют прямое и активное воздействие на индивидов, и в случае если культурные и политические элиты сами ориентированы на нечто идеальное, весьма широкие социальные слои поворачиваются в ту же сторону. Если предельно обобщить и выдвинуть предположение, с какими по преимуществу идеями могут быть связаны культура и политика, на помощь приходит древний авторитет Платона, и тогда культура направлена к «идее прекрасного», а политика — к «идее справедливого». Можно лишь добавить, что во времена, когда над социумом довлеет та или иная форма деспотической власти, и культура, и политика могут давать направление в сторону «идеи свободы».

Так происходит адаптация идеального для мира людей, и в процессе этот мир начинает называть себя цивилизацией.

Но может произойти и нечто прямо противоположное. Политическую элиту могут составить люди, которые не ориентированы на идеальное. Мало того, категорически не понимают идеальное. Не понимают и не принимают, считают за нечто лишнее и раздражающее. Прекрасное, справедливое, свободное — что это значит? Как правило, это те, кто полностью поглощен своим конкретным нарциссическим самоутверждением и желает лишь одного — максимально возможного признания. В перспективе — абсолютного признания.

Впрочем, такие люди совсем не чуждаются использовать идеальные оболочки и заворачивать в них совершенно не идеальные вещи. Собственно, не вещи, а некие отвлеченные представления. Эти представления выдаются за настоящие идеи, и на повестку ставятся «народное единство», «подлинный национальный интерес», «государственный интерес», «особый путь». Положение усугубляется, когда к процессу формирования и продвижения новых «идей» подключается культурная элита.

Если все получается, то признание и власть этих людей, этой элиты, растут неимоверно. Ибо они становятся той центральной точкой, вокруг которой сосредотачиваются и определяются подобные вещи. «Единство», «подлинный интерес», «национальная особость». Это подмена, но большинство людей легко за ней следует, ибо на самом деле немного тех, у кого налажена связь с настоящим миром идей. Последствия же у подмены катастрофические. Когда нация или государство (а как правило, и то и другое одновременно) делаются центральной «идеей», на которую предписано смотреть с трепетом, любовью и ужасом, это означает конец или как минимум временный коллапс цивилизации. Это называется тоталитаризмом. А за его беспощадным сводом правил и запретов стоит не особого рода «новый порядок», но уже самый полноценный, беспримесный хаос. Состояние же субъекта при таких обстоятельствах характеризуется как больное. И вероятно, не во всех случаях излечимое.

***

Естественно, возникает вопрос: что человеку делать, чтобы хаосу противостоять и власть его уменьшить? Совершенно точно можно делать одно — развивать в себе искусство различения настоящих идей от их подобий. И делать это, находясь хотя бы и в самой сердцевине хаоса.

Но тогда еще вопрос: да, вкладываться в личность и ее философское сознание надо, — однако нет ли каких-то объективно-социальных закономерностей, политических триггеров, которые могут изменить положение вещей и встать у хаоса на пути? Очевидно, многие ожидали такого поначалу, когда «идея особого пути» вдруг обернулась прямым насилием и отказом от цивилизации. Вот, народ быстро устанет и возмутится. Вот, никто не захочет идти умирать за «особый путь». Вот, жены и матери скажут однозначное «нет» генералам. Но ничего из этого не произошло. Социум, в массе своей, ни в чем не усомнился и на глазах адаптировался к новым реалиям. Внутри политических элит тоже не произошло раскола. Не образовалось никакой фронды. И никто, хотя бы из своих чисто прагматических мотивов, не проявил недовольства. В общем, ни одно из ожиданий — или тем более предсказаний экспертов по общественным наукам — не сбылось.

Выходит, что остается только субъект. Только свое «Я», его убеждения и его готовность. И слова, которыми подтверждаются убеждения. И случай, совершенно иррациональный случай, который не подлежит предсказаниям, но который именно во времена хаоса вдруг приносит надежду на восстановление порядка. «Бог из машины». Личная готовность и «бог из машины».

Как бы ни хотелось цивилизованному сознанию, но ставка на «объективные законы истории» сейчас не имеет большого смысла. Конструкции Гегеля и Маркса сейчас не работают.

Но, пробужденные хаосом, начинают работать конструкции совсем иного порядка. Такие, где фатум, судьба уже престают быть на краю исторической сцены, а занимают на ней центральные места, получают ведущие роли. Атмосфера начинает напоминать то ли главы из Ветхого Завета, то ли средневековый эпос, то ли сцены из «Матрицы». Одно очевидно — это интересные времена.