Original Material
Мой сын умер через три месяца после рождения
Мария и Олег Назаренковы всегда хотели семью и детей. Спустя пару месяцев после свадьбы они начали готовиться к рождению ребенка и сдавать анализы, и вскоре Мария забеременела. Однако их сын Ваня всего через час после рождения перестал дышать, впал в кому. Он умер спустя три с половиной месяца в детском хосписе. Мария рассказала «Холоду», как она смогла пережить смерть долгожданного ребенка и нашла в себе силы жить дальше.
Он внезапно перестал дышать спустя час после родов. Мы ничего не могли сделать
Дрожащими руками написала мужу: «Я беременна»
У меня всегда был образ любящих родителей перед глазами: я родилась и росла в Москве в полной семье, у меня есть младший брат. Поэтому я мечтала найти того самого партнера, с которым смогу построить семью и завести детей.
В 2021 году, когда мне было 22 года, я познакомилась в компании друзей со своим будущим мужем. Практически с самого начала отношений мы стали обсуждать наше видение семьи и будущее — и взгляды у нас совпали: Олег тоже с самого детства мечтал о семье и детях. Спустя два года отношений он сделал мне предложение.
Мне вырезали половину печени из-за глистов Теперь я мою руки тщательнее, но все равно боюсь, что у меня их опять найдут Общество12 минут чтения
По образованию я переводчик, прошла курсы переподготовки на преподавателя английского и стала работать в школе. Мне не очень нравилась эта работа, но, вскоре после того как поженились, мы с Олегом уже начали планировать детей, и мне просто хотелось потерпеть, чтобы уйти в декрет и получать деньги.
Осенью 2023 года мы сдали все анализы и обследовались в платных клиниках. С репродуктивным здоровьем у меня было все отлично, но для подготовки к беременности я начала пить фолиевую кислоту. В ноябре мы стали пробовать зачать ребенка. С первой же попытки я увидела две полоски, но потом у меня начались месячные — возможно, это был какой-то гормональный сбой. Я очень расстроилась и решила, что не будут делать тесты без значимой задержки.
И вот в декабре действительно появилась задержка в три дня. В конце месяца я сделала тест — он показал две полоски. Чтобы точно убедиться, я сдала кровь на ХГЧ: у меня были хорошие показатели, а беременность подтвердилась. Тогда я дрожащими руками написала мужу: «Я беременна». Он был очень счастлив, и мы в тот же день поехали в ресторан — отметить, что у нас получилось.
В новогоднюю ночь мы рассказали близким о беременности — все были очень рады за нас. Срок был всего пять недель, и на таких ранних этапах беременность может прерваться, но я не допускала плохих мыслей.
Я буду мамой сына
Весь первый триместр у меня была сильная сонливость и токсикоз: меня рвало два-три раза за день. Мне были отвратительны все запахи, я много лежала, а Олег ухаживал за мной и готовил еду, от которой меня не будет тошнить.
После Нового года я сдала ХГЧ снова, сделала УЗИ в платной клинике, встала на учет в женскую консультацию и снова сдала все нужные анализы и сделала скрининг — по всем показателям все было отлично. Я знала: все непременно будет хорошо.
Во втором триместре я начала по-настоящему кайфовать от беременности: токсикоз отступил, а живот был еще не такой большой. Чтобы узнать пол ребенка, мы решили вместе с мужем устроить «гендер пати» (вечеринка, где объявляют пол будущего ребенка близким. — Прим. «Холода») и снять все на видео: я заказала большое шоколадное яйцо, внутри которого среди пинеток должна была быть заколка — розовая или синяя. Мы не смогли ее найти и в итоге просто развернули бумажку: у нас будет мальчик.
Нам не был важен пол, но в душе я была уверена, что будет девочка, а Олег — что мальчик. Первое время мне было тяжело привыкнуть к мысли, что я буду мамой сына. Мы не думали заранее об имени и просто решили назвать его, когда увидим.
Хотите рассказать свою историю «Холоду»? Напишите нам!
Во втором триместре я потихоньку заканчивала работу в школе, и в мае мы с мужем улетели на отдых в Турцию. Я наслаждалась беременностью: в Москве я постоянно гуляла, встречалась с друзьями, фотографировалась и ела все, что хотела. Я просто цвела. У меня был маленький аккуратный животик, я набрала всего девять килограммов, у меня не было растяжек и каких-то проблем со здоровьем — все было отлично и с кожей, и с волосами.
Я посетила всех врачей, прошла нужные процедуры и скрининги, и по показателям все было хорошо — врачи только посоветовали поднять уровень железа. Предполагаемую дату родов мне назначили на 3 сентября. Уже в июле мы стали готовиться и решили, что будем рожать платно, с личным врачом. Моя одноклассница, которая на тот момент уже родила, посоветовала мне Кулаково (Национальный медицинский исследовательский центр акушерства, гинекологии и перинатологии имени академика В. И. Кулакова. — Прим. «Холода») — я тоже решила рожать там.
Еще я хотела партнерские роды: мне было важно, чтобы Олег смог увидеть нашего малыша в первые минуты его жизни. Мне и самой было бы легче, если бы муж был рядом. Олег собрал все документы, сдал анализы и взял отпуск на этот период.
Я разговаривала с малышом — он толкался и всегда реагировал на папу. Живот рос, на УЗИ я видела растущего малыша, мы покупали пеленки, коляски, кроватку и детские вещи. А еще я постоянно фотографировалась — мне очень хотелось запомнить себя с животиком. В августе, незадолго до родов, мы с Олегом сходили на фотосессию: моя подруга пофотографировала нас в поле и сделала красивые видео на память.
Я много думала, рожу я в августе или в сентябре? Однажды подруга неожиданно написала мне: «Мне приснился сон, что ты родила в августе, а потом стали происходить нехорошие события, и ты почти сразу забеременела девочкой». Новую беременность я точно не планировала, а о чем-то плохом у меня и мысли не было. Я думала: «Может, мы с мужем ругаться будем или с ребенком не будем справляться?»
«Можно вы как-то просто сделаете, чтобы он родился?»
29 августа я, проснувшись, заметила коричневые выделения. Врач сказал, что начала выходить пробка, мы с мужем взяли вещи и поехали в роддом. Я сфотографировалась на фотоаппарат быстрой печати — хотелось сделать последнее фото с животом, а следующее — уже с малышом на руках. Пока мы ехали в роддом, я снимала видео, и на обратном пути планировала снять такое же — только уже с малышом.
В больнице меня осмотрели: раскрытие было еще небольшое, и меня отправили обратно домой. Ближе к вечеру мы снова поехали в больницу, и меня положили в палату. Тогда было уже настолько больно, что я была готова лезть на стену и выть. Около 10–11 вечера меня повели в родовую и сделали клизму, я написала Олегу и своему врачу — они выехали ко мне.
Мое детство было адом Мать была абьюзивной, отчим целился в меня из пневматики, а в 17 лет я попала в детдом и психбольницу. Но я выжила и учусь быть счастливой Общество16 минут чтения
Мне сделали эпидуральную анестезию и поставили капельницу. Уже было три часа ночи — я не спала почти сутки, боли от схваток я не чувствовала, но меня очень трясло. Тогда приехал Олег — он очень сильно переживал и даже позже рассказал, что ему несколько раз снился сон, как я умираю при родах.
Раскрытие было уже в 10 сантиметров, и торчала голова. Я позвала врачей, и они спросили: «Хочешь потрогать голову?»
Мне было страшно и хотелось сказать: «Можно вы без меня как-то просто сделаете, чтобы он родился?»
Из-за анестезии я не понимала, как правильно тужиться, но родила довольно быстро — минут за 40, хотя мне казалось, что это длилось вечность. Все прошло естественно и хорошо, врач сделали мне небольшой надрез, и в 4:20 родился наш малыш — 3300 граммов, девять баллов по шкале Апгар (10-балльная система оценки состояния новорожденного в первые минуты жизни, при которой семь-девять баллов означают, что ребенок находится в хорошем состоянии и ему не требуется дополнительная медицинская помощь. — Прим. «Холода»). Он вовремя заплакал, и все было хорошо.
Малыш начал синеть
Я всегда представляла, как буду плакать от счастья, когда родится мой ребенок и мне положат его на грудь. Но тогда я была просто в шоке от осознания того, что из меня кого-то достали. В палату зашел очень счастливый Олег и сфотографировал меня с сыном. Он написал всем близким, что я родила, и скинул фотографии малыша.
Пока меня зашивали, мы смотрели на сына и думали, как его назвать. Раньше Олег предлагал назвать его Ваней, но всю беременность я сомневалась в этом имени. А когда мы увидели его, то поняли сразу: это Ваня, Ванечка.
Моя жена совершила транспереход Теперь у меня муж. Я принимаю его таким, каким он хочет быть, и люблю все так же Общество13 минут чтения
Врачи разошлись, и акушерка перед уходом предложила мне покормить малыша: показала, как правильно давать ему грудь, и я легла на бок. Акушерка предупредила, что малыш может кряхтеть и дергаться, пока не заснет. Ваня кушал грудь, а потом покряхтел, дернулся и заснул. Акушерка периодически заходила и проверяла малыша, и я тоже время от времени убирала грудь и наблюдала за ним.
Мы с Олегом долго смотрели на малыша, и в какой-то момент нам показалось, что он не дышит. Муж пытался найти пульс, а я приложила руку к носику и стала проверять дыхание. Мы позвали акушерку. Малыш начал синеть, и она резко вскрикнула: «Что с ребенком?»
Она побежала к детским реаниматологам, а мы с Олегом были в шоке. Я просто не верила в происходящее и была уверена, что все точно будет нормально. Когда пришли врачи, Ваню стали реанимировать сзади меня. Олег наблюдал за этим, а я смотреть не могла.
В голове был как будто ультразвук, а все вокруг — как фильм в замедленной съемке
В 11 утра я сама смогла встать и выйти из палаты, но врачи так ничего и не объяснили. Я прижалась к Олегу и плакала — просила, чтобы с Ваней все было хорошо и он жил. Позже пришел врач и сказал: «Мы его реанимировали, но он в очень тяжелом состоянии». Ваня был в коме: сердце завели, но он как спал, так и спит.
Как нам объяснили позже, Ваня просто перестал дышать — это одно из проявлений синдрома внезапной детской смерти, связанное с тем, что дыхательная система малыша перестает работать без видимых причин. У меня спрашивали, не могла ли я сама надавить грудью на малыша, и я начала переживать, что во всем виновата я. Врачи объяснили, что моей вины нет: чтобы младенец перестал дышать из-за груди, на него нужно полностью лечь. Потом выяснилось, что это произошло из-за тяжелой нехватки кислорода, которая вызвала необратимое поражение мозга. Врачи назвали это гипоксически-ишемической энцефалопатией. Точная причина гипоксии так и осталась невыясненной.
Мне сообщили, что Ваню перевозят в детскую реанимацию и я могу его увидеть. Как только я встала к нему, в ушах резко зазвенело, а в глазах потемнело. У меня полилась кровь, и до малыша я дойти не смогла.
Я уже не плакала, а просто лежала в потерянном состоянии. Врачи подходили ко мне, но никаких хороших прогнозов не давали — просто твердили, что так бывает и подобное могло произойти где угодно. Нам писали родственники — мы не отвечали на сообщения. С Олегом мы беспрерывно твердили, что все будет хорошо и мы справимся. Мы даже не рассматривали вариантов, что наш сын умрет или не выйдет из комы.
Олега пустили в реанимацию к Ване только днем. Он показал мне фото, где малыш лежит весь в трубках, а рядом — маленький вязаный осьминожек, за которого держатся новорожденные. Я не могу передать словами, насколько мне было больно видеть это. Было тяжело видеть других мам в роддоме и понимать: их дети с ними, а твой — без сознания в реанимации.
Повреждения, которые появились в мозге у Вани из-за отсутствия кислорода, усиливались с каждым днем. Первую неделю после рождения врачи фиксировали мозговую активность, а потом — ничего.
Жить в постоянном ожидании, что он умрет
Меня выписали из роддома — одну, без ребенка. Весь сентябрь мы с Олегом верили, что все будет хорошо — мы не позволяли себе допускать мысли, что Ваня может не очнуться. Даже если врачи говорили, что все плохо, я повторяла: «Я верю в своего ребенка». С Олегом мы ездили и в церковь, и к Матроне (православная икона святой Матроны Московской, которой молятся о зачатии и рождении детей. — Прим. «Холода»), хотя никогда не были ни сильно верующими, ни суеверными.
Один из врачей в детском отделении спрашивал: «Вы понимаете, что, скорее всего, он умрет?»
Он убеждал нас, что для нас главное — не расстаться и сохранить отношения. Я отвечала: «Да, но я все равно знаю, что с ребенком все будет хорошо».
Каждый день после выписки я приезжала в роддом и была там с утра до вечера — сцеживала молоко для Вани каждые три часа. Я постоянно была с малышом, гладила его, пела колыбельные и говорила: «Мы с тобой», «Мы тебя очень любим», «Мы тебя ждем», «Ты очень сильный, у тебя все получится». Я видела, как Ваня двигается — но это просто была мышечная моторика, и в сознание он не приходил.
Ваню много обследовали и постоянно брали анализы. Нам сказали, что его отвезут на МРТ, когда ему станет хотя бы немного полегче — иначе он просто не переживет дорогу. Врачи говорили, что Ваню планируют перевести в другую больницу, но, когда я пыталась узнать причину, мне сказали, что мы все узнаем на консилиуме врачей — его назначили на 20 сентября.
На консилиуме нам объявили, что Ваню официально переводят в реанимацию в Морозовскую больницу, а потом сказали: «Мозг малыша умер». Тогда мир для меня рухнул: было настолько плохо, что я говорила, что хочу умереть. Ваню не отключали от аппаратов жизнеобеспечения — в России делать это запрещено, даже если мозг ребенка умер.
Что по закону происходит в случае смерти мозга?
В России момент смерти мозга официально признается юридической смертью человека, но для ее подтверждения требуется строгая процедура с участием комиссии врачей и оформлением соответствующего протокола. До этого даже при зафиксированном фактическом прекращении мозговой деятельности человек считается живым, если нет признаков биологической смерти. Действующий порядок установления смерти мозга человека позволяет проводить эту процедуру только в отношении лиц от одного года.
Когда мы приехали домой, Олег начал разбирать детскую кроватку, но мы решили, что детские вещи выкидывать все равно не будем.
Я поняла, что хочу прекратить лактацию, и врач мне выписал специальные лекарства — грудь постоянно болела из-за того, что я не сцеживала молоко. Первое время я твердила, что больше не буду ездить к Ване, а муж все равно навещал его.
Все следующие месяцы я каждый вечер перед сном прокручивала день, когда родился Ваня. Хотелось вернуться в прошлое и раньше обратить внимание на то, что он не дышит. А еще и я, и Олег проверяли дыхание друг друга во сне. Я чувствовала недоверие к миру: «А вдруг муж умрет?»
Мне часто снились сны, в которых я проверяю, дышит ли ребенок
Спустя какое-то время я отошла и снова стала приезжать к Ване. Его перевели в новую больницу, где была очень тяжелая атмосфера: условия и уход были такие же хорошие, но в Кулаково я просто чувствовала больше понимания и сопереживания — все ведь знали о нашей ситуации. В Морозовской больнице я постоянно плакала около малыша, гладила его и обнимала.
Врачи сообщили, что Ваню переводят в детский хоспис — там лежат детки, которым уже нельзя помочь. Там за малышом был такой же уход, но только в более домашней атмосфере. А еще Ваня лежал в отдельной палате, и с ним можно было находиться сколько угодно — даже ночевать.
Тогда я уже приняла, что мой ребенок фактически умер — его тело только поддерживается на аппаратах. Я понимала, что в любой момент мне могут сообщить о его смерти. Глубоко внутри я даже думала: «Скорей бы это произошло». Было очень тяжело жить в постоянном ожидании, что мне сегодня позвонят и сообщат, что мой малыш умер.
Я старалась больше заниматься собой и своим состоянием, приезжала к Ване пару раз в неделю — и плакала. В хоспис к малышу приезжали и мои родители, и родители мужа — они все тоже плакали, когда видели Ваню.
Одна из волонтерок хосписа предложила нам с Олегом сделать фотосессию с Ваней. Мы согласились, и к нам приехал фотограф. Сейчас я часто пересматриваю эти фото: они получились нежными и теплыми. Даже кажется, что Ваня улыбается на них. Еще нам предложили сделать слепок пяточки и ручки малыша и раскрасить его — с тех пор они стоят в рамке у нас дома.
Даже работница крематория расплакалась
С момента рождения Вани прошло уже три месяца, и по всем физическим показателям его состояние ухудшалось. Я чувствовала, что он умрет до Нового года. Мы решили съездить к нему всей семьей, потому что понимали: это все.
Еще в октябре я записалась на прием в Кулаково на 20 декабря к тому же врачу, с которым рожала Ваню. У меня довольно быстро восстановился организм после родов, начались месячные, и мы начали планировать следующую беременность. Тогда я очень хотела забеременеть, думала: «Лишь бы скорее пережить все то, чего я не пережила с Ваней».
Когда я снова увидела своего врача и акушерку, я заплакала — они меня старались поддержать. Как только я вышла из Кулаково, мне позвонили из хосписа и сказали, что Ваня умирает. Муж тогда был в командировке, и я поехала одна.
Я была к этому относительно готова, но все равно рыдала — меня очень сильно накрыло
Когда я приехала, у Вани уже не могли найти пульс. Он был на аппаратах, и мне предложили подержать его на руках — тогда я держала его второй раз. Он был весь в трубках, окончательно смерть еще не установили.
Я держала его, пыталась проститься с ним. Малыш выглядел уже очень плохо: раньше он был розовенький и его мышцы находились в напряжении, а теперь был бледный и расслабленный. На языке от трубок у него была ранка — кожная регенерация уже не работала, и язык был красный.
Я его покачала на руках, погладила везде, а потом позвала врачей. Они положили его обратно, и у него неожиданно восстановилось сердцебиение и пульс. Он побыл со мной и, наверное, решил еще немного пожить — я очень удивилась.
Я сидела возле него еще два часа, но никаких улучшений не было. Врачи хосписа сказали, что ему осталось пару дней. Я уехала, и в следующие дни сходила на день рождения к подруге. Там была ее одноклассница — та самая, которую я видела беременной. Она уже была с малышом: она дала мне подержать ребенка, и я заплакала.
Я понимала, что Ваня скоро умрет. В понедельник я мыла посуду и резко почувствовала, будто из меня что-то ушло — я чуть не упала в обморок. Я до сих пор не могу объяснить себе, что за чувство это было, но буквально через пару минут мне позвонили и сказали, что сердце малыша остановилось. Ваня умер 23 декабря.
Я сказала мужу, и мы заплакали. Пришлось думать о том, что делать с похоронами: мы решили кремировать Ваню и хотели похоронить до Нового года. Перед похоронами на малыша надели детскую одежду для гроба, и мужа позвали посмотреть. Я не знаю зачем — может, проверить, тот ли ребенок. Я не видела Ваню мертвым — сказала, что точно не буду смотреть на него.
Маленькие могилы и маленькие кресты Мать Кристины Прошкиной потеряла ребенка. Ради нее дочь создала проект о перинатальных потерях Общество2 минуты чтения
У меня до сих в пор в памяти этот маленький гробик. На кремации были только я и муж — я не желала больше никого видеть. Мы стояли рядом с гробом, играла похоронная музыка. Находиться там было невероятно тяжело, и просто хотелось быстрее уйти, чтобы все закончилось. Даже работница крематория расплакалась, увидев детский гробик.
Мы забрали прах, но возникли проблемы с документами на место на кладбище, и он какое-то время стоял у нас дома. Ваню мы похоронили только 4 января.
Нюхала пеленку и рыдала
После смерти Вани я закрылась. Я не хотела проявлять эмоции даже на похоронах и при близких — настолько мне было страшно погружаться в эту боль. Я просто сжала все в себе и повторяла: «Все нормально, так бывает». Хотелось просто жить как раньше и даже не смотреть в сторону этого горя.
Это вытеснение вскоре догнало меня: я начала плохо себя чувствовать, у меня лезли волосы, а анализы показали проблемы с щитовидной железой. Я поняла, что нельзя так все оставлять — я ведь хочу забеременеть снова.
Я начала проживать эмоции: смотрела фотографии Вани, нюхала пеленку, в которой он был в хосписе, и рыдала в нее. С другой стороны, я боялась чрезмерно погрузиться в это горе, потерять смысл жизни и оттолкнуть от себя близких. Но я справлялась и чувствовала, как медленно с каждым днем мне становится легче.
Сын известного продюсера сбил меня на электросамокате Я получила тройной перелом челюсти и лишилась многих зубов. Виновный избежал наказания, а его отец отказывается мне помогать Общество11 минут чтения
Стало лучше от осознания, что я ничего не могу контролировать в жизни: даже у моего ребенка свой путь, которым я не могу управлять. Ване было предназначено прийти в этот мир, посветить своей любовью и уйти. Я считаю, что он выбрал нас, потому что его душа знала, что мы справимся с этой трагедией. Еще мне помогала мысль о том, что Ваня точно бы не хотел, чтобы его родители впали в депрессию и отказывались жить без него.
Я ощущала, что Олег тоже немного уходит в себя, и мне было страшно, что мы закроемся друг от друга. Первое время мы просто говорили: «Все будет хорошо» и «Ванечка всегда с нами». Только недавно мы начали проговаривать, что действительно у нас на душе.
После похорон я уволилась из школы и начала менять свою жизнь: теперь я работаю репетитором по английскому и планирую развиваться в фотографии. Я погрузилась в работу уже в середине марта — и с тех пор стало действительно лучше.
Я боюсь следующей беременности. Теперь я знаю очень много трагических историй об этом, о которых раньше даже не догадывалась. Я думаю, страх у меня останется до тех пор, пока я не рожу ребенка и не привезу его домой, убедившись, что он дышит во сне. Я постараюсь работать с этим триггером — может, куплю специальный прибор, который проверяет это. А, может, и нет.
Раньше, когда я слышала, что у кого-то умирают дети, я думала: «Как это можно пережить?» И вот у меня случилось это, и тем не менее я благодарна тому, что есть сейчас: мы с мужем остались вместе, пережили это, и я могу назвать себя счастливой, несмотря ни на что.
Принятие еще не пришло — я все еще рыдаю и понимаю, что эта рана останется на всю жизнь. Но я верю, что она со временем затянется и станет шрамом. Ваня всегда будет нашим ребенком — это наш первый сын. Мы всегда будем называть его в числе своих детей.
Я хочу забеременеть и родить еще хотя бы двоих детей. Но сейчас я успокоилась и не ставлю это во главе всей жизни. Мы прошли и до сих пор проходим тяжелый путь, и я очень ценю, что близкие остались рядом.
Чтобы не пропускать главные материалы «Холода», подпишитесь на наши социальные сети!
«Холоду» нужна ваша помощь, чтобы работать дальше
Мы продолжаем работать, сопротивляясь запретам и репрессиям, чтобы сохранить независимую журналистику для России будущего. Как мы это делаем? Благодаря поддержке тысяч неравнодушных людей.
О чем мы мечтаем?
О простом и одновременно сложном — возможности работать дальше. Жизнь много раз поменяется до неузнаваемости, но мы, редакция «Холода», хотим оставаться рядом с вами, нашими читателями.
Поддержите «Холод» сегодня, чтобы мы продолжили делать то, что у нас получается лучше всего — быть независимым медиа. Спасибо!
Автор:Маша Матвеева Фото:@mmafna / Instagram