Original Material
«При Николае I за письма давали 4 года, при Сталине — 8 лет. Мне за них дали срок почти посередине»
Последнее слово адвоката Вадима Кобзева
Вадим Кобзев в зале суда. Фото: AP / TASS
Во Владимирском областном суде проходит апелляция по жалобам адвокатов Алексея Навального, осужденных 17 января 2025 года за «участие в экстремистском сообществе»: Вадим Кобзев — к пяти с половиной годам колонии общего режима, Алексей Липцер — к пяти годам колонии, Игорь Сергунин — к трем с половиной годам колонии. На заседании апелляционного суда прокурор заявила, что приговор суда слишком мягкий по отношению ко всем подсудимым. Прокурор попросила ужесточить приговор Вадиму Кобзеву с 5,5 лет до 5 лет и 8 месяцев, Алексею Липцеру — с 5 до 5,5 лет, а Игорю Сергунину — с 3,5 до 4 лет. Хотя Сергунин и признал вину, но, по мнению прокурора, «в своих показаниях ничего особенного не сообщил». После оглашения судьей Юрием Пальцевым материалов дела и выступлений адвокатов осужденные выступили с последним словом. Публикуем текст выступления Вадима Кобзева.
На этот раз в «последнем слове» участвуют два моих воображаемых собеседника. Первый — мой старый приятель, чешский любимец солдат Йозеф Швейк. Второй — невидимый ведущий онтологического батла. Об этом таинственном втором, в отличии от первого, мало что известно. В пересказе Оноре де Бальзака до нас дошел разговор времен Реставрации между беглым каторжником Жаком Колленом и генеральным прокурором Франции. Коллен говорил о нем так: «…ходом вещей правит сила, которую вы называете провидением, я называю случаем, а мои товарищи фартом» (см. сноску 1).
Борис Гребенщиков* однажды встретил его в метро с арбалетом и вроде бы видел в новостях CNN. Но это не точно. По слухам, он снялся в «Матрице» в эпизодический роли архитектора, а сейчас иногда подрабатывает ведением рэп-батлов. Но это тоже не точно. Что до меня, то я слышал о нем на «Эхе» в уютных ночных эфирах обожаемого мной Дмитрия Быкова*, которыми я наслаждался на свободе. Подумать только! Когда-то у нас было «Эхо». Когда-то у меня была свобода.
Со времени моего январского «последнего слова» я прокачал повествовательную технику и стратегию. Помимо двух собеседников, я обзавелся предисловием, сносками, эпиграфом, замыкающим эссе внутри себя, повторяющимися тематическими линиями и композицией в виде спирали, отражающей кругообразную природу всего сущего» (см. сноску 2). Похоже, мой реализм приобретает модернистские черты. Или я, как Билли Пилигрим, совсем оторвался от времени, и это уже объятия постмодерна?
Прошу извинить меня за избыточную, быть может, мальчишескую интертекстуальность.
Читая ежедневно по 8–10 часов, за 23 месяца в одиночной камере я вдохнул аромат более 200 книг (Сартр в год осиливал по 300).
Мое сознание перенасыщено контаминациями образов и речевых фигур — мысли доктора Юрия Живаго хотят наслоиться на рассуждения адвоката Клима Самгина, переживания Анны Карениной на перепады эмоций Эммы Бовари. Надеюсь, Дмитрий Львович; будет* не будет сильно меня ругать.
Швейка я ввел, чтобы разрядить густоту текста. В начале и в финале он «настоящий», это две цитаты из великого романа Ярослава Гашека (см. сноску 3).
У Владимира Набокова жизнеописание Чернышевского заключено внутри апокрифического сонета (см. сноску 4). Подражая ему, я поместил «последнее слово» внутри выдержек из «Атланта» Айн Рэнд, к которой отношусь с глубокой нежностью и чьим единомышленником являюсь. У Айн между взятыми мной строками — моральный кодекс пассажиров «Кометы», который привел к неминуемой гибели.
Россия — «Комета».
Мы — пассажиры.
«Последнее слово» — картина нравов.
Я — Дагни Таггерт.
Последнее слово
*Говорят, что катастрофы — дело случая,
и нашлись бы люди, сказавшие,
что пассажиры «Кометы» не виноваты
и не отвечают за то, что с ними случилось.*
А. Рэнд «Атлант расправил плечи»
«В барак втолкнули вольноопределяющегося Марека. Он чиркнул, осторожно закурил сигарету, дал каждому прикурить и равнодушно заявил:
— Я обвиняюсь в том, что поднял восстание.
— Пустяки, — успокоил его Швейк». (см. сноску 5)
Как и герой Ярослава Гашека, я обвиняюсь в подготовке восстания — я осужден за «действия, направленные на насильственное изменение основ конституционного строя и смену действующей власти». Так это сформулировано в приговоре. Цепочку синонимов легко продолжить: революция, государственный переворот, бунт, мятеж, заговор. В дореволюционном уголовном праве это называлось «покушение на ниспровержение существующего строя», «посягательство на изменение образа правления», а в советской юриспруденции — «антисоветская заговорщическая деятельность». Мое обвинение старо как мир.
В чем заключались мои действия? Ключевое слово моего преступления — письма. Оно встречается в приговоре сотни раз. Письма Алексея Навального. Я выслушивал их из уст автора, я брал их в руки из рук автора, я собственной рукой записывал их со слов автора, я обсуждал их с автором, я пересказывал содержание этих писем другим людям. Так указано в приговоре.
Среди писем, за которые я осужден, интервью Алексея Навального газете New York Times. Суд счел, что с помощью этого интервью Навальный свергал в России власть.
— Это что… — ухмыляется Швейк, — пустяки. Вот помню у нас в Будеёвицах в 91-м пехотном полку писарь Ванек…
Заметив мой укоризненный взгляд, Швейк обрывается. Своими житейскими анекдотами он доставал еще Гашека.
Все это, уважаемый суд, мне очень кое-что напоминает.
Невидимый ведущий онтологического батла произносит «Раунд!».
В ноябре 1849 года 28-летний инженер-поручик царской армии в отставке за чтение некоего письма и за «недонесение о распространении» этого письма был приговорен к 4 годам лишения свободы. Он отсидел 4 года, освободился в 1854-м, а еще через год в России сменилась власть, и новой властью он был помилован и восстановлен в правах. Говоря языком современности — исключен из тогдашнего аналога федерального списка экстремистов. Что же это было за письмо, за чтение которого молодого офицера отправили за решетку? Это было «Письмо Белинского Гоголю» с критикой царизма. Как звали юного дворянина? Его звали Федор Достоевский.
«Часы истории — били» (см. сноску 6). Прошло 100 лет.
Невидимый ведущий онтологического батла громко крикнул «Раунд!».
7 июля 1945 года 26-летний капитан советской армии, тоже технарь, по специальности преподаватель математики, был приговорен к 8 годам тюрьмы за письма своему школьному другу. Он отсидел 8 лет, освободился в 1953-м. Вскоре в России сменилась власть, и новой властью он был полностью реабилитирован — с него были сняты все ограничения, полагавшиеся «экстремистам» той эпохи. Что же было в тех письмах, за которые осудили молодого офицера? Там были нелестные отзывы о главе Советского Союза. А как звали этого юного учителя? Его звали Александр Солженицын.
Не могу я обойти стороной и, пожалуй, самое смертоносное и злополучное письмо в российской политической хронике. По своей разрушительной способности это письмо — настоящая атомная бомба. В историю оно вошло как «завещание Ленина».
В нем Владимир Ильич перед смертью обрушился с критикой на головы всех основных претендентов в борьбе за власть: Сталина, Троцкого, Бухарина, Каменева и Зиновьева. 1 мая 1924 года письмо было зачитано на чрезвычайном пленуме ЦК, постановили его не разглашать. В дальнейшем оно активно использовалось политическими акторами друг против друга и стремительно превратилось в мощное орудие репрессий — любой, даже случайный человек, соприкоснувшийся с этим письмом, рисковал быть расстрелянным или посаженным по 58-й статье.
Например, Варлам Шаламов в феврале 1929 года был арестован во время облавы в типографии, где печаталось в том числе это «завещание». Теперь уже не подсчитать, сколько людей было убито и замучено, сколько судеб искалечено этим письмом Ленина. Не удивлюсь, если количество жертв сопоставимо с последствиями бомбардировки крупного города. У одного человека расстреляли первую жену, расстреляли второго сына, расстреляли родную сестру, расстреляли жену первого сына, двух зятей и двух племянников. Его самого тоже убили. Убийце присвоили звание Героя Советского Союза и вручили орден Ленина. Одно семейство — девять трупов. Речь о Льве Троцком. Он реабилитирован в 1992-м и 2001-м.
Они стреляют в тебя, и стреляют метко,
Стреляют из-за угла, стреляют в упор.
За все эти годы можно было привыкнуть,
Но ты не привык до сих пор. (см. сноску 7)
Я откладываю ручку, встаю из-за стола, хожу кругами по своей камере и повторяю вопрос Солженицына: «Боже! На дне какого канала утопить нам это прошлое?!» (см. сноску 8).
Сейчас персонажи моего выступления — Белинский, Достоевский, Шаламов, Солженицын — национальные герои, а Николай I и Сталин, напротив, антигерои — олицетворение реакции и деспотизма. При жизни с Солженицыным неоднократно встречался президент России Владимир Путин. На траурной церемонии прощания с ним в 2008-м присутствовали бывший глава СССР Михаил Горбачев, президент России Дмитрий Медведев, председатель правительства Владимир Путин, продемонстрировав нам тем самым, хотели они того или нет, национальное единение и политическое согласие в оценке русского ХХ века. В день похорон подписан президентский указ «Об увековечении памяти А.И. Солженицына». В 2013 году здесь, во Владимирской области. имя Солженицына присвоено Мезиновской средней школе, где он преподавал; возле школы открыт его бюст, а в самой школе — музей.
Как видите, в историческом контексте мы, осужденные, оказались в весьма приятной компании, а уголовное преследование за письма в России имеет давнюю традицию и, судя по всему, является одной из наших духовно-нравственных ценностей,
учитывая те преемственность и живучесть, которые оно проявляет, невзирая на революции, войны, перестройки и другие социально-политические катаклизмы.
Итак, при Николае I за письма давали 4 года, при Сталине — 8 лет. Мне за них дали срок почти посередине — на 1,5 года больше царского и на 2,5 года меньше советского. Своим решением вам предстоит поставить точку в вопросе «сколько за письма дают при Путине»? Как ни странно это звучит, но чем меньше мы просидим в тюрьме, тем выигрышнее будет выглядеть нынешняя власть по сравнению с царской и советской, а ввиду недавних событий еще и с современной белорусской.
В ваших руках ни много ни мало имидж России и Владимира Путина. Вам выпал жребий показать не на словах, а на деле, какова Россия сегодня. Мелочно-обидчивая и мстительная или разумная, отдающая себе отчет в том, что политические страсти еще не повод для издевательских приговоров. Принц итальянской Пармы Эрнест IV, по утверждению Стендаля, руководствовался принципом: «главная цель наказания — потрясти страхом воображение подданных» (см. сноску 9). Насколько вам, уважаемый суд, близка такая пенитенциарная философия?
Ах, да. Для тех, кто захочет сказать «это другое». И Достоевский, и Шаламов, и Солженицын, так же, как и мы, каждый был осужден по статье своего времени о соучастии в преступном сообществе. Первый — петрашевцев, второй — троцкистов, а третий — безымянном сообществе из двух человек, его самого и друга, которому были адресованы письма.
Кунштюк истории. В 1963 году Солженицын в актовом зале Верховного суда СССР встречался с судьями. Они сказали ему, что «это были не они», что «тех — уже нет» (см. сноску 10).
Наш приговор по большому счету — пустяки, частные трагедии трех московских семей. В своей речи в суде первой инстанции я обращал внимание на то, что это уголовное дело — прямое последствие и наглядное свидетельство нашего погружения в диктатуру. За прошедшие 8 месяцев Россия пополнила свою коллекцию приговорами Григорию Мельконьянцу, Антонине Фаворской и Борису Акунину*, уголовным преследованием Михаила Волкова и Льва Шлосберга*, взятием под стражу Марии Бонцлер, заочными арестами Юрия Дудя* и Дмитрия Быкова, и центральным «экспонатом» — делом об «ЛГБТ**-экстремизме» издательской группы «Эксмо-АСТ».
Слушая этот список, Швейк тихонько напевает себе под нос:
И я кричу: «Остановите плёнку!
Это кино я уже смотрел!
Эй, режиссер, заканчивай съемку!»
А он смеется в объектив как в прицел. (см. сноску 11)
Невидимый ведущий онтологического батла делает вдох, чтобы сказать «Раунд!». Я успеваю ему помешать: «Нет, голубчик, 2025-й в самом разгаре. Веди себя прилично — как Леонид Парфенов, дождись конца года. Впереди много интересного. Например, закон о собственных СИЗО ФСБ или ответственность за поиск в интернете — набрал «однополая любовь», «свидетель Иеговы» или «адвокат Кобзев», плати штраф.
Я выражаю свою солидарность и поддержку всем, кого преследуют за то, что они не в восторге от политики их правительств, кого преследуют за то, что они не так и не тех любят, не так молятся и не так верят.
Чаще вспоминайте развязку «Дневника Адама Юинга»:
«— У этого вашего движения нет будущего… В лучшем случае вы станете объектом насмешек и издевательств. В худшем — вас линчуют или распнут…Что бы вы ни сделали, все это станет не более чем жалкой каплей в бесконечном океане.
— Но что есть океан, если не множество капель?» (см. сноску 12).
Кунштюк истории. Я и представить не могу, что когда-нибудь стану героем контента Дудя*, но случилось так, что обвиняемый Дудь стал героем контента осужденного Кобзева. В моем сердце Юрий — герой давным-давно, конечно, со времен «Колымы».
В приговоре указано, что я участвовал в подготовке восстания по мотиву моей «политической ненависти и вражды к действующей власти».
В романе Александра Солженицына «Август Четырнадцатого» полковник Воротынцев говорит Ленартовичу:
«— Партийные разногласия, прапорщик, это рябь на воде.
— А какие ж разногласия существенны тогда? — пораженно спрашивает тот.
— Между порядочностью и непорядочностью» (см. сноску 13).
В течение жизни нам сотни раз приходится делать этот выбор. Для вас, уважаемый суд, он масштабировался в альтернативу между отказом быть соучастниками подлости и приспособленчеством.
Судья Юлия Шилова свой выбор сделала. Вы тоже уже сделали свой. Не будем лицемерить. В данном случае выбор делается не при подписании решения, а в момент, когда судья не уклонился от рассмотрения дела.
Помните известный набоковский эпиграф?
«Дуб — дерево. Роза — цветок. Олень — животное. Воробей — птица. Россия — наше отечество. Смерть неизбежна» (см. сноску 14).
«Сидеть мне еще 3 года», — добавляю я.
«Пустяки», — шепчет мне бравый солдат с божественным спокойствием.
«А добрые, невинные глаза Швейка продолжали сиять мягкой теплотой, свидетельствуя о полном душевном равновесии: «Все, мол, в порядке, и ничего не случилось, а если что и случилось, то и это в порядке вещей, потому что всегда что-нибудь случается» (см. сноску 15).
Мой приговор вступает в силу. Я отправляюсь в колонию.
И вот я проскользил полный круг по ободу спирали собственного текста — меня втолкнут в барак, я чиркну, осторожно закурю сигарету и, как вольноопределяющийся Марек, равнодушно скажу: «Я обвиняюсь в том, что поднял восстание».
Невидимый ведущий онтологического батла со вдохом молвит «Раунд!».
Все эти пассажиры не спали. Но в поезде
не нашлось бы ни одного человека,
который в той или иной мере
не разделял их идей. Поезд
вошел в туннель, и последним,
что они видели, был факел Уайэтта.
А. Рэнд, «Атлант расправил плечи»
А вам, уважаемые слушатели и читатели моих «последних слов», я говорю: «До встречи в 2028-м».
Литература:
Бальзак О. де. Блеск и нищета куртизанок.
Набоков В.В. Дар.
Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка.
Набоков В.В. Дар.
Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка.
Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ.
Науменко М. Выстрелы.
Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ.
Стендаль. Пармская обитель.
Солженицын А.И. Архипелаг ГУЛАГ.
Brainstorm. Ветер.
Митчелл Д. Облачный атлас (цитата по одноименному кинофильму).
Солженицын А.И. Август Четырнадцатого. Красное колесо. Узел I.
Набоков В.В. Дар.
Гашек Я. Похождения бравого солдата Швейка.