«Я не нужен живой своей стране»

Монолог дезертира о двух годах на передовой

Олегу 30 лет, он отслужил срочку и не собирался связывать свою жизнь с военной карьерой. Но осенью 2022 года его мобилизовали. В семье была тяжелая ситуация — накануне умер отец Олега. Выбирая из плохих вариантов, он отправился на войну. В монологе специально для «Новой газеты Европа» он рассказал, что с ним произошло, и попытался ответить на вопрос о том, как жить дальше.

О привыкании к смерти

Пока я находился на войне, у нас были разные периоды: когда-то несколько человек в день, когда-то — 30 раненых. Но я могу сказать одно: со временем это дошло до того, что я абстрагировался. Мне не то чтобы стало плевать, умрет человек или нет. Я правда делал всё, чтобы сохранить ему жизнь, но внешне уже никак не переживал. Не поддерживал, по плечу не хлопал, не говорил: «Брат, всё будет нормально!» Мне в эмоциональном плане стало всё равно. Если будешь каждого пропускать через себя, через свои эмоции — с ума сойдешь, захочешь себе в голову выстрелить.

Но со временем становится тяжело каждый раз видеть людей, истекающих кровью, без конечностей. Меня с завидной регулярностью посещала мысль, что застрелиться и перестать это видеть — сильно проще, чем продолжать находиться там.

О работе в эвакуационном взводе

Мы приехали в медицинский эвакуационный взвод и постоянно сидели там на связи. Нам сообщали, что «трехсотый» двигается на точку эвакуации или что нужно приехать и откуда-то его забрать. Мы выезжали. Экипаж обычно — два-три человека: все экипированы в каски, бронежилеты; с собой — все медицинские расходники: жгуты, турникеты, бинты, тампонаж, обезболивающие препараты, препараты, поднимающие давление крови, чтобы при обильной кровопотере человек «не отъехал».

Мы приезжаем на точку эвакуации, там лежит раненый на носилках, а рядом с ним — парни, которые его тащили. Мы быстро его забираем, свои пустые носилки им отдаем, чтобы взаимно заменить. Закидываем его в машину, закрываем, начинаем ехать и по ходу движения оказываем помощь. У нас всегда была задача, чтобы человек выжил. Если человеку ничего толком не угрожает, ему просто больно, его ранило, то чаще всего он кричит, истерит, создает проблемы.

Если человека действительно сильно ранило, то в 99% случаев он не будет кричать. Он будет скрипеть, пытаться что-то сказать, но ему настолько плохо, что он не может создавать панику.

Однажды человек, с которым я очень хорошо общался, потерял конечность. И когда я его вывозил с товарищем, то просто не понимал, что ему сказать. Он смотрел на меня, и я видел в его глазах отрицание. Это просто ужас.

О штурме

Я попал в штурмовую группу как санитар. Мы должны были зайти на определенные позиции, но ВСУ нас мониторили. Мы как-то очень «грамотно» заходили толпой — и они нас, естественно, спалили. Сначала успели укрыться где-то в подвале. Постоянно прилетало, постоянно кого-то ранило. В один момент буквально в течение часа мне притащили около 20 раненых — абсолютно в разном состоянии. Тогда я понял, что это трэш вообще какой-то, филиал ада.

Я видел людей, которые с открытыми переломами продолжали идти на сломанной ноге до тех пор, пока адреналин не спадет. Вот тогда я на себе очень сильно почувствовал все «прелести» войны, в которой преобладает артиллерия.

О том, как дезертировал

Оттуда, по сути, два пути: «трехсотый» или «двухсотый». И то: «трехсотый» — только если тебе конечность оторвет, желательно ногу. Потому что если руку — скажут: «Ну, ты же второй можешь стрелять!»

В один момент у меня как будто щелкнуло: я понял, что либо надо решаться, либо я уже не решусь никогда. Примерно прикинул маршрут, как могу уйти. И под утро, переодевшись в гражданку, пешком выдвинулся в один из крупных городов Луганской области. Параллельно пересекал минное поле, на котором в основном мины против техники, но что там еще накидали — я не знал, поэтому шел очень аккуратно, еле-еле прикрывая пальцем фонарик, светил себе под ноги.

Шел очень долго, дошел до города, сел в такси и просто уехал до Луганска. Таксист сразу спросил: «У тебя есть российский паспорт?» Я говорю: «Да». Он не спрашивал, кто я, что и зачем. Ничего не спросил. В Луганске я сел в машину к попутчикам. На таможне меня спросили: «Вы военнослужащий?» Я сказал: «Нет». Пока ехал, придумал себе историю: назвал придуманную профессию, связанную с кадастровой аналитикой, — мол, работаю на строительную компанию, новые территории, новый регион, приехал расследовать, изучать. Спросили, есть ли командировочные документы. Сказал, что есть в машине, в ноутбуке, могу принести и показать. Они говорят: «Не надо». Позвонили по телефону, назвали мои данные, проверили, не в розыске ли я.

Но так как с момента самовольного оставления части до момента моего приезда на таможню прошло буквально часов восемь, информации обо мне еще физически не успели дать. И я спокойно уехал дальше, добираясь домой автобусами, покупая билеты на разных людей.

Когда я приехал домой, сразу объяснил маме, что и как сделал. Сказал: «Мама, я не был в тылу, в безопасности, как тебе рассказывал. К сожалению, я периодически был очень близко к противнику. В основном работал “на передке”. У меня есть ранения». Сказал, что мне всё это надоело и надо было всё-таки в 2022-м уезжать из страны.

О том, как поймали

После побега я немного залег на дно. По месту прописки не жил, из дома почти не выходил. Моей матери никто не звонил, свой телефон я заблокировал. В какой-то момент я поверил, что всем на меня реально плевать. Но зря…

Однажды вышел из дома, собирался по делам ехать. Из машины вышли два человека в гражданском. Подошли ко мне, показали «ксиву», представились. Сказали: «Понимаете, по какому поводу?» Я говорю: «Ну, предполагаю». Отвезли меня в РОВД. Я подумал: будь что будет, там разберемся. Меня передали людям, отвезли в военную часть, в роту СОЧ (самовольно оставивших часть). Я сразу сказал: «Мужчина, давайте без всякой херни. Заводите на меня дело, сажайте в тюрьму. Мне вообще плевать, я обратно не поеду. Хотите — сами поезжайте». Мне прямым текстом сказали: «Хочешь — без проблем, мы тебя отвезем в СИЗО, но тебе лучше не знать, что мы с тобой там сделаем. И всё равно подпишешь контракт и поедешь воевать».

Мне надо было проходить ВВК (военную врачебную комиссию). Чтобы пройти определенных специалистов, я поехал в другой город, и меня спокойно из этой роты СОЧ отпустили. У них было очень простое отношение: никуда ты не убежишь. А если что — мы тебя опять поймаем, ничего сложного.

Приехал домой, всё еще раз объяснил близким. Меня, естественно, все поддержали. Я собрал свои документы, минимальный набор вещей, наличные деньги на черный день, ноутбук на всякий случай. Уехал в другой город, сел на самолет и улетел в Москву. Потом прилетел в Армению. В моей голове тогда крутилось очень много негативных мыслей, потому что я понимал, что для своей страны, для своей родины я — преступник. Но при этом понимал, что для всего цивилизованного мира то, что я сделал, — не преступление. И чувствовал себя очень странно.

Когда я прилетел, пограничники увидели в системе, что я недавно был в розыске. Задержали, спросили: «С войны убежал?» Я говорю: «Да». Они позвонили в мой город, в отделение МВД, и сказали: «Вот такой-то был в розыске». Полицейский говорит: «Да». — «А сейчас в розыске?» — «Нет». Пограничник сказал: «Он у нас, если что».

Они не хотели меня выдать; как потом объяснили, просто обязаны были сообщить. Вот и всё. И отпустили. Сейчас я получаю убежище в Армении.

О главных выводах

Есть ли у меня мысли, что я что-то плохое делал? Ну… я на самом деле себя успокаиваю тем, что я всё-таки санитаром был. У меня никогда не было задачи ни в кого стрелять. Я понимаю, что это слабый аргумент. Но это меня немного успокаивает.

Последствия не проходят полностью, периодически дают о себе знать. И знаете, что самое страшное? Я не штурмовик, который бегал кого-то убивать, расстреливать в упор. Я просто санитар, который периодически оказывался в очень сложных ситуациях, понимаете? А есть люди, которые видели дерьма гораздо больше. И что у них в голове творится — я не могу себе представить. Если меня даже спустя столько времени, после помощи психологов, после лечения, периодически накрывает… Я просыпаюсь в холодном поту и просто благодарю за то, что это был сон. Просто очень ужасный. А что тогда творится в голове у тех ребят?