Как капитализм оправдывает бедность, неравенство и выгорание

8 февраля 2024 года DOXA внесли в реестр «нежелательных организаций».

Если вы находитесь в России или планируете в нее возвращаться, вам нельзя репостить наши материалы в соцсетях, ссылаться на них и публиковать цитаты.

Подробнее о том, что можно и нельзя, читайте в карточках.

Нам внушили, что без работы не бывает ни свободы, ни достоинства. Но почему тогда мы чувствуем себя такими уставшими и выгоревшими? Антропологиня Даша Х объясняет, как работа стала моральной обязанностью и почему отказ от нее может быть не экономической угрозой, а шансом на жизнь.

Авторка
Авторка
Даша Х

Почему одни создают рабочие места, а другие вынуждены работать

«Правительство выделило субсидии на создание рабочих мест для слабослышащих», «технопарк получил инвестиции и создал 700 рабочих мест», «создание рабочих мест в глубинке — приоритет на ближайшие годы». Так обычно звучат хорошие новости про экономику. Рабочие места — очевидно большое благо, а предприниматели, которые их создают, практически считаются благотворителями. Действительно, без работы нет денег, а значит, и жизни. Но как получилось, что кто-то создает рабочие места, а кто-то вынужден на этих местах работать?

Это разделение происходит из процесса, который Карл Маркс называет «отделением производителя от средств производства». Работать для того, чтобы жить, приходилось и до капитализма. Но у феодальных крестьян и ремесленников было больше независимости. Во-первых, они владели или могли свободно пользоваться своими инструментами труда. Во-вторых, они жили в тесной взаимосвязи со своим сообществом: деревней или семьей. Итальянская историкесса Сильвия Федеричи, например, описывает, как Средние века на самом деле были золотым веком для европейских крестьян. Одновременно элитам уже начинало не хватать на поддержание своего роскошного образа жизни. И в XV–XVI веках они начали захватывать общинные и церковные земли.

В разных странах этот процесс происходил с отличиями. Классический пример — Англия XVI века, где элиты с помощью вооруженных нападений отбирали земли крестьян и тем самым вынуждали их продаваться в наемный труд. Этот процесс называется огораживаниями, потому что эти земли окружали забором, чтобы запретить к ним свободный доступ. Экономист и социолог Карл Поланьи описывает этот процесс так:

«Огораживания весьма удачно называли революцией богатых против бедных. Порой с помощью насилия, а часто посредством давления и устрашения, лорды и знать ломали прежний социальный порядок, попирая старинные законы и обычаи. Они в буквальном смысле грабили бедняков, отнимая их долю в общинной земле, снося дома, которые те, в силу нерушимого дотоле обычая, привыкли считать своей собственностью и наследием своих детей» (Карл Поланьи, «Великая трансформация»).

В результате крестьяне оказывались отрезаны от земли и были вынуждены продавать свой труд за деньги, чтобы хоть как-то существовать. Одновременно, функции, которые выполняло крестьянское домохозяйство, насильственно вытеснялись на рынок. Сильвия Федеричи показала, как с помощью охоты на ведьм, известной своей жестокостью, женщин лишили их традиционных привилегий в области медицины и акушерства. Принимать роды и лечить без лицензии государства становилось «колдовством». Так, капиталистические элиты смогли взять под свой контроль не только производство товаров, но и труд самих рабочих.

Как труд превратился в моральную обязанность

Но одной нужды было недостаточно, чтобы подавить сопротивление рабочих. Одновременно с материальными условиями для массового перехода на наемную работу, складывался «дух капитализма», который воспевал работу как самоценность: знаменитая протестантская этика, которую описал классик социологии Макс Вебер. Аскетические религиозные течения (кальвинизм, пуританизм, пиетизм, баптизм, методизм), которые возникли в Европе XVI века в противовес католицизму, проповедовали смиренный и методичный мирской труд как духовную обязанность каждого верующего, а богатство — как признак божественного благословения. Такая этика смогла разорвать связь между удовлетворением потребностей и производительным трудом. Теперь трудиться стало нужно просто так, ради самого труда. Как замечает Кэти Викс, социологиня Университета Дьюка в США, протестантская этика полна противоречий, что одновременно делает ее подверженной кризисам и очень легко адаптирующейся к новым условиям. Прямо как сам капитализм. Спустя пять веков эти идеи утратили привязку к религии и пережили много изменений, но не исчезли. Главная моральная установка этой этики: самопожертвование в труде и противостояние всем возможным соблазнам жизни и слабостям тела.

Эта изначально религиозная догма не только жива, но и распространилась по всему миру и стала считаться здравым смыслом. Сегодня ее по-английски называют hustle culture — культура суеты. Но и советские родители учили своих детей, что «терпение и труд все перетрут». Очень популярный пример такого убеждения — фильм «В поисках счастья» с Уиллом Смитом, где одинокий бездомный отец очень упорно трудится, превозмогает себя и приходит к высокооплачиваемой позиции в большой фирме — квинтэссенции успеха.

Викс называет секуляризованную версию протестантского аскетизма «трудовой этикой» и вслед за Вебером перечисляет ее противоречия. В рамках протестантской этики труд ценен и хорош сам-по-себе, без привязки к его цели. В результате, количество работы оказывается никак не привязано к реальным потребностям. В результате, действительно полезных профессий становится все меньше и они все хуже оплачиваются. Как писал американский антрополог Дэвид Гребер:

«Корпорации проводят безжалостные сокращения, но оптимизация и повышение норм выработки неизменно приходятся на тех людей, которые действительно что-то делают, перемещают, чинят или поддерживают в порядке. Благодаря какой-то странной алхимии, которую никто не может объяснить, количество профессиональных бумагомарак непреклонно продолжает расти» (Дэвид Гребер, «Бредовая работа»).

Трудовая этика предписывает аскезу и методичное накопление богатства, которое нельзя расточать. Поэтому даже если уже заработал достаточно, останавливаться необязательно. Поэтому самые богатые люди сегодня имеют столько богатства, что даже если будут тратить по миллиону долларов в день, не смогут потратить его и за тысячу лет. Еще одно яркое противоречие аскетической рабочей этики в том, что она предписывает трудиться ради индивидуального освобождения. Современному человеку это очень хорошо понятно, ведь считается, что работа приносит независимость и автономию. Однако мало где еще современный человек вынужден так откровенно подчиняться воле другого, как на работе.

После 1970-х годов дух капитализма пережил очередное перерождение в ответ на протесты рабочих против монотонного труда на огромных конвейерах, таких как в фильме «Новые времена» Чарли Чаплина. Вместо того, чтобы быть анонимным винтиком в системе, теперь на работе нужно проявлять всю свою индивидуальность и креативность. Теперь мы не просто работники, а обладаем своим «человеческим капиталом», который нужно постоянно улучшать и накапливать. А работе теперь нужно подчинить не только руки и мозги, но всю свою личность. Нам уже не нужен строгий начальник. Мы сами себя успешно дисциплинируем, подчиняясь рабочей этике, даже если никогда не слышали о протестантизме.

Как экономика изобилия превратилась в экономику стресса

Ладно, а как может быть иначе? Ведь труд правда необходим. В течение пяти веков мировая экономика развивалась без оглядки на реальные человеческие потребности, стремясь к бесконечному росту ради роста. За это время у нас появились новые потребности, в том числе изобретенные маркетологами и навязанные алгоритмами. Но даже если учитывать только самые базовые вещи — еду и одежду — ежегодно мы производим на 40% больше, чем потребляем. То же самое с жильем. Миллионы домов по всему миру пустуют, потому что используются как финансовые активы или находятся в невыгодных районах. Одновременно с этим, шестая часть населения земли живет в условиях голода и бедности.

Принято считать общества, экономика которых основывалась на охоте и собирательстве, «обществами выживания». Однако американский антрополог Маршалл Салинз показал на примерах разных сообществ Северной, Южной и Восточной Африки, Австралии и Аляски, что такие общества не сталкивались с реальной угрозой голода, а их экономика была организована так, что они успевали произвести необходимое и отложить прозапас. При этом, по всей видимости, трудились они для этого всего по три-четыре часа (и то не каждый день). Остальное время занимали ритуалы, общение и занятия, которые они не воспринимали как труд. Исходя из этого Салинз называет такие общества экономиками изобилия — изобилия времени для жизни.

Поэтому работа в том виде, в котором она существует в постиндустриальном капитализме — это не необходимость, а привычка. Эта привычка вредна не только для планеты, ресурсы которой мы продолжаем тратить без всякой надобности, но и для нас самих. Очевидное обилие стрессовых и ментальных расстройств тому яркое свидетельство.

Как может выглядеть экономика без культа работы

Кажется, что если мы перестанем работать, то придется затянуть пояса и жить на земляном полу. Но это совсем не так. Если мы поставим реальные нужды людей в центр экономики, то огромные мощности производства, которые сегодня тратятся на накопление, можно будет использовать для удовлетворения этих нужд. Именно это предлагают сделать ученые и активисты альянса Wellbeing Economy («Экономика благополучия»). Коллективные органы принятия решений, предприятия, где прибыль распределяется между всеми работниками, приоритет долгосрочным стратегиям и активное предотвращение вреда экологии — основные инструменты такой экономики.

Если вы хотите, чтобы мы не перерабатывали!

Оформите разовое или ежемесячное пожертвование.

Современные технологические возможности уже позволяют сократить работу до минимума и при этом обеспечить достойную жизнь всем жителям Земли. Эта идея лежит в основе идеи универсальной ренты или безусловного базового дохода, где все могут получать базовый доход от труда, производимого машинами. Кажется, такое будущее нам и обещали технооптимисты, но все никак его не достроят.

Речь идет о том, чтобы позволить себе хотеть больше, чем просто вещи люксовых марок. Зять Карла Маркса французский публицист Поль Лафарг в своей провокационной работе «Право на лень» утверждает, что нам нужно не просто «не хотеть работать», а научиться хотеть иначе — стремиться не только к выживанию, но к наслаждению жизнью и к всестороннему развитию вместо культивируемой капитализмом страсти к работе.

«Когда бы рабочий класс, вырвав из своего сердца порок, который им овладел и унижает его, поднялся со всей своей могучей силой, не для того, чтобы требовать прав человека, которые в действительности — только права капиталистической эксплуатации, и не для того, чтобы требовать права на труд, которое есть только право на нищету, а для того, чтобы выковать железный закон, запрещающий человеку работать более 3 часов в сутки, — тогда старая земля, дрожа от радости, почувствовала бы, как в ней зарождается новый мир…» (Поль Лафарг, «Право на лень»).

Кажется, нам нужно не больше работы. Нам нужно больше жизни. Мы все уже достаточно сильно устали, чтобы остановиться и всерьез задуматься об альтернативах современному порядку вещей. Настало время действительно проявить смелость воображения, которую так любят приписывать себе разнообразные стартаперы и предприниматели, и всерьез попытаться сделать мир лучше, а жизнь, наконец, легче и приятнее.