Original Material
«Во сколько ты оцениваешь свою дочь?»
В 2025 году в России вдвое выросло количество детей, ставших жертвами онлайн-мошенников. Даже волонтеры, занимающиеся поисками пропавших, внезапно оказались втянуты в противостояние преступникам: появились случаи, с которыми им раньше не приходилось сталкиваться, — мошенники обманом заставляют подростков уходить из дома. «Такие дела» поговорили с матерью девочки, сбежавшей с семейными драгоценностями, потому что хотела спасти своего отца-контрактника от «мясного штурма», и с волонтерами, которые ее искали
«Я сама дура, получается»
«Лена — долгожданный ребенок. Десять лет у нас с мужем ничего не получалось, мы обошли все церкви, все монастыри. Поэтому [после ее исчезновения] я себе сразу сказала: “Лены не будет — и тебе больно не будет, ты просто пойдешь и сразу себя убьешь”. Представила, что я ее даже хоронить не буду — просто сразу что-то с собой сделаю. И меня это успокоило», — вспоминает Ольга свои чувства, когда весной 2025 года ее единственная дочь пропала.
15-летнюю Лену мошенники обманом заставили вынести из дома все драгоценности и остаться на ночь в чужой квартире, не выходя при этом на связь с родными.
В марте 2025 года об этой истории много писали, фото Лены по-прежнему можно встретить в Сети, но Ольга хочет, чтобы все побыстрее забылось, и поэтому сейчас просит об анонимности: «Все об этой истории знают, просто, понимаете, соседи теперь думают, что я сейчас за то, что с вами говорю, деньги получаю. А я рассказываю об этом не ради пиара какого-то».
Началось все с того, что, когда Ольга была на работе, ей позвонила Лена: «Мам, не понимаю, что происходит, мне пришло СМС, что у меня взломали “Госуслуги”. Там в сообщении указан номер телефона, по которому я могу позвонить, чтобы их восстановить». Ольга сказала дочери: «Конечно, позвони». Потом, договорив с Леной, повернулась к коллеге, заметила: «Как удобно сейчас сделали, раньше только через МФЦ можно было восстанавливать».
«Ну, я сама дура, получается», — сокрушается Ольга. И вспоминает, что у нее не возникло ни малейшего подозрения, что что-то может быть не так.
Лена позвонила по номеру из СМС, ей сказали, что взломали «Госуслуги» не только у нее, но и у родителей. И якобы со счета мамы крупная сумма перечислена на поддержку ВСУ. Девочку переключили на некую «службу безопасности», а дальше цепочка собеседников дотянулась до «сотрудников ФСБ». У Лены спрашивали, чем занимаются родители. У Ольги и Алексея свой бизнес — они занимаются управляющими компаниями. Но в феврале 2025 года Алексей добровольно подписал контракт и отправился к месту боевых действий, на него не давили внешние обстоятельства.
«Он шел по отношению (официальный документ, подтверждающий готовность принять военнослужащего в конкретную воинскую часть. — Прим. ТД), знал, куда идет. Хотел именно в ремонтные войска. Его интересовали БПЛА, он любит с техникой возиться», — объясняет Ольга.
Сердобольные «представители ФСБ» сказали Лене по телефону, что матери грозит срок, а отцу — что-то еще похуже: «Из-за того, что мама перечислила деньги Украине, папу по головке не погладят, он сейчас пойдет как пушечное мясо». И запретили сообщать об этом разговоре маме.
Иллюстрация создана с помощью нейросети «Мама побежит в обыкновенную полицию, а мы из ФСБ, у нас больше полномочий. Ну, если ты хочешь, можешь маме все сейчас рассказать, но мы тогда умываем руки и помогать твоей семье вообще не будем» — так Ольга пересказывает диалог со слов дочери.
Лене дали задание снять на фото и видео все комнаты в доме. Особенно мошенников заинтересовали драгоценности Ольги — несколько шкатулок с кольцами и серьгами на общую сумму около миллиона рублей.
Лене сказали, что она должна принести драгоценности, чтобы задекларировать их. Это якобы спасет семейное золото: если в доме будет обыск, украшения не будут изымать для следственных мероприятий, потому что они уже задекларированы. Лена была уверена, что покажет мамины драгоценности, а потом привезет их обратно.
Ни о чем таком Ольга не знала — Лена, как и просили ее «сотрудники ФСБ», держала язык за зубами. Только позже Ольга соотнесет факты и вспомнит, что вечером у дочери дрожали руки («Переживаю за “Госуслуги”», — объяснила Лена) и сковало спину, — Ольга подумала, что из-за нервного напряжения, предложила помазать кремом. Позже она поймет, что дочь потянула спину, когда открывала крышку погреба, делая видеообзор дома для мошенников. Летом, когда надо было убрать заготовки, Ольга позвала дочь помочь поднять крышку — и они не смогли это сделать вдвоем.
«Там крышка такая, что мы с мужем ее кое-как поднимаем. Она весит как две Лены. А они заставили девочку 15 лет поднять эту крышку! Насколько она была испугана, что смогла! А в погребе ничего нет, кроме закруток. Но они же этого не знают. У нас бизнес, вдруг мы в погребе храним слитки золота?» — иронизирует Ольга.
12 тысяч обманутых детей
По данным МВД России, в 2025 году количество детей и подростков, ставших жертвами кибермошенников, увеличилось вдвое — с 6 тысяч человек до 12 тысяч. И проблема только нарастает: уже в конце 2025-го — начале 2026 года случилось несколько громких историй в разных регионах России.
В Красноярске 14-летний мальчик забрал из дома 3 миллиона рублей и исчез, позже у отца потребовали выкуп 30 миллионов. Школьника нашли в арендованной квартире, куда его привела незнакомая ему ранее студентка, — и подросток, и девушка думали, что участвуют в секретной операции. В Татарстане подросток перевел мошенникам 38 миллионов рублей, поверив, что в отношении его родителей возбуждено уголовное дело. В Краснодаре тем же способом 16-летнюю девушку вынудили перевести 1,6 миллиона рублей. В Подмосковье липовые сотрудники Росфинмониторинга заставили подростка передать им ювелирные украшения родителей стоимостью около миллиона.
В некоторых случаях детей убеждали не только перевести родительские деньги, но и уйти из дома. Сколько таких историй напрямую связано с побегами, точно сказать нельзя. Дмитрий Второв, президент фонда «Поиск пропавших детей», член общественного совета при МВД РФ, рассказывает, что знает о четырех случаях в Москве в 2025 году — в трех из них детей искали волонтеры «Поиска пропавших детей».
Дмитрий ВторовФото: из архива фонда «Поиск пропавших детей» «Атака всегда следует по одному и тому же сценарию. Мошенники под разными предлогами устанавливают контакт с ребенком. Иногда используют открытую информацию — например, о том, что ребенок был в летнем лагере, — и пишут ему от имени знакомого оттуда. После того как ребенок совершает определенные действия, к примеру делится геолокацией, ему звонит якобы сотрудник полиции и сообщает, что ребенок стал фигурантом дела о поддержке ВСУ. Именно такая схема сейчас используется. Ребенку объясняют, что, поскольку он несовершеннолетний, ответственность ляжет на родителей — им грозит уголовное преследование. Затем с ребенком связываются подставные сотрудники ФСБ», — объясняет Второв схему, по которой мошенники работают с детьми.
Дальше сюжет развивается в нескольких направлениях. Первое — это поиск драгоценностей или каких-то других дорогостоящих предметов дома в отсутствие родителей. Дети фотографируют их и отправляют куратору. Второе — попытка получить доступ к электронным устройствам родителей.
После того как ребенок отправляет деньги или передает драгоценности, в некоторых случаях (как раз тех, с которыми приходится работать поисковикам) его заставляют уйти из дома. Например, 13-летнему школьнику из Подмосковья, которому мошенник изначально представился знакомым из летнего лагеря, запретили возвращаться домой, и он провел ночь на скамейке.
Мама мальчика хочет поскорее забыть случившееся, поэтому она не стала говорить с «Такими делами», но Марьяна Шевцова, старший координатор фонда «Поиск пропавших детей», которая занималась тем поиском, воспроизвела ее рассказ.
«Сначала сыну написал якобы мальчик из лагеря, предложил встретиться, погулять вместе. Попросил выслать точку геолокации, чтобы он мог заказать такси. Сын выслал — и тут же приходит кружочек с украинцем смеющимся: “Спасибо за точку, нам это сильно поможет”. Сын испугался, все удалил, а дальше по схеме его начали бомбить сообщениями “МВД”, “ФСБ”, что он совершил преступление, за которое полагается 25 лет и ему, и родителям, поскольку он несовершеннолетний. Он начал оправдываться, что просто переписывался с мальчиком. Они сказали, что им нужно убедиться, что доходы родителей не являются гонораром от ВСУ. Поэтому ищи деньги и драгоценности дома. Он искал, но ничего нет. Тогда переключились на банковские приложения. Заставляли его ночами ходить, скринить телефон мужа. А потом наорали, что очень все долго, больше не будут с ним возиться, он просто пойдет как соучастник. Сын схватил телефон [мужа] и убежал. Всю дорогу его вели, говорили, что делать в банковском приложении, куда сколько переводить. Ребенок, до жути испуганный, все делал. В конце сказали разбить папин телефон, потому что это секретная информация и ее даже родители не должны знать, иначе их посадят», — передает слова мамы школьника Марьяна.
Нашли мальчика, вспоминает Марьяна, полицейские случайно во время патрулирования района.
Дмитрий Второв объясняет: если ребенок передал деньги или драгоценности курьеру, нужно время, чтобы мошенники могли скрыть свои следы либо скрыться сами.
«Поэтому им очень важно потянуть время. И вторая цель — перенос центра внимания на пропавшего. Все озабочены тем, чтобы найти ребенка, а не потерей тех или иных материальных ценностей», — говорит Второв.
«Ее кто-то похитил»
Именно попытка мошенников затянуть время привела к тому, что Ольга уже мысленно попрощалась со своей дочерью.
Лена исчезла в понедельник. С утра Ольга, как обычно, ушла на работу, но Лена осталась дома, сказала, что плохо себя чувствует. «Я только сейчас понимаю, что у них была договоренность, что я уйду на работу, а она поедет с этими “сотрудниками ФСБ” как раз таки декларировать ценности», — говорит Ольга.
В обед она позвонила дочери: «Как дела? Ты поела?» Обычный разговор. Около 17 часов Ольга позвонила дочери еще раз, но та уже не ответила. В районе 19 женщина вернулась с работы и сразу поняла: что-то не так. Они живут в частном секторе в Новой Москве — Ольга заметила, что дом непривычно темный.
«Обычно мы и уличное освещение включаем, и в доме свет у нас везде горит. Это март, темнеет же рано. Включаю свет, захожу в гостиную и сразу вижу: ее телефон лежит. И все, я понимаю: что-то случилось. Не бывает такого, чтобы Лена и ее телефон были в разных местах», — описывает Ольга.
Иллюстрация создана с помощью нейросети Затем ее взгляд случайно упал на шкатулку с повседневными украшениями, которая стояла здесь же, в гостиной. Крышка была открыта, внутри пусто. Ольга побежала на второй этаж. Дочери нигде не было. Ольга говорит, что Лена — домашний и довольно замкнутый ребенок, которого приходилось «выгонять на улицу, чтобы она хоть чуть-чуть воздухом подышала». Так что вариант, что Лена по своей воле взяла украшения, чтобы продать и погулять с друзьями, просто не рассматривался. Ольга сразу решила: похитили.
Семья живет в деревне — если бы Лена уезжала сама, то вызвала бы такси, а для этого ей нужен был телефон.
«Раз телефон дома, значит, ее кто-то похитил. Вопрос, почему дома все так чисто и аккуратно», — вспоминает Ольга свои мысли в тот момент. Она сразу же позвонила в полицию, сказала, что у нее пропал ребенок. Потом бросилась к соседям — они постарались ее успокоить, сели вместе смотреть записи камер (на участке есть видеонаблюдение). Она увидела, что Лена вышла с рюкзаком буквально за 10 минут до ее прихода. В рюкзаке, как выяснится позже, была сменная одежда: Лене сразу сказали, что мероприятия по проверке могут затянуться и нужно быть готовой к тому, что три дня придется провести вне дома.
Кажется, мой ребенок пропал. Что делать?
Марьяна Шевцова подчеркивает, что в случае исчезновения ребенка обращаться в полицию и к волонтерам нужно в первые же часы.
«Допустим, вы знаете, что у вашего ребенка уроки заканчиваются в 15 часов, от школы до дома идти минут пятнадцать-двадцать. Но в 16 часов ребенка все еще нет дома, он не отвечает на звонки — это уже повод начать предпринимать конкретные действия. Прежде всего позвоните его классному руководителю, убедитесь, что, во-первых, ребенок сегодня был в школе, во-вторых, на всех уроках. Дальше можно попробовать позвонить друзьям ребенка. Многие родители не знают контактов детей, с которыми общается их ребенок, а нужно иметь телефоны и самих ребят, и их родителей».
Когда ни классный руководитель, ни друзья ничего не знают о ребенке, это повод сразу же позвонить в полицию — не нужно бояться, что это будет ложным вызовом.
«Если вдруг ребенок через 10-15 минут вернется домой, вы просто перезвоните в полицию и скажете, что все в порядке. Никаких штрафов, санкций, выговоров за такой звонок не будет, это не ложный вызов: когда вы звонили, ребенок действительно не был на связи», — говорит Шевцова.
Сразу же после обращения в полицию можно позвонить и волонтерам: они могут выехать на место поиска, опросить окружение ребенка, распространить информацию.
«У полиции не всегда есть ресурсы для того, чтобы направить на поиск группу, поэтому лучше сразу подключить волонтеров, у которых больше человеческого ресурса», — объясняет Шевцова.
Марьяна ШевцоваФото: из архива фонда «Поиск пропавших детей» Правила работают, даже если понятно, что ребенок ушел из дома добровольно (90% всех поисков), — это не значит, что с ним не может случиться ничего плохого. Марьяна вспоминает, что в прошлом году два поиска закончились трагически: оказалось, что дети погибли, когда занимались зацепингом.
«Безусловно, больше всего подвержены риску дети, которые самовольно уходят из дома, — говорит она. — Чаще всего, к счастью, подобные истории завершаются благополучно, пусть даже дети возвращаются через неделю или через месяц. Но мы никогда не знаем, как закончится история, и во время каждого поиска подразумеваем, что есть риск для жизни. Ребенка на улице может сбить машина, он может попасть в плохую компанию, у него может случиться передозировка, его могут вовлечь в какое-то противоправное действие, например подговорить что-то украсть. У ребенка нет жизненного опыта, чтобы оценить риски, поэтому задача родителей — оценивать их за него».
«Лена у нас, она пока жива»
Тем же вечером Ольга открыла банковское приложение на телефоне дочери и увидела, что та потратила 1,2 тысячи рублей в «Шоколаднице» в торговом центре на юго-западе Москвы («Здесь мошенники лопухнулись, не сказали ей оставить карту дома»). Об этом она сразу же сообщила в полицию.
«Проходит час — от полиции никаких сообщений. Мы им перезваниваем, я понимаю, что торговый центр уже закрывается. И тут мне полиция вообще выдает: “А вы же к нам не пришли, заявление не написали?” Вы что, свихнулись? Мы общаемся в течение уже трех часов по телефону, вы мне ни разу не сказали, что надо собраться и приехать к вам в отделение! И вот в 23 часа я приезжаю в отделение писать заявление. В это время мне звонит мошенник. Ну я полицейскому глазами показываю и включаю громкую связь. И что, вы думаете, делает наша полиция? Вырывает у меня трубку и мужским басом говорит: “Алло”. Естественно, мошенник бросает трубку. Дальше я до четырех утра сижу в полиции, рассказываю биографию моей дочери», — вспоминает Ольга.
На следующий день Ольга была уже в Следственном комитете, и ей снова позвонил мошенник и велел включить видеосвязь — на той стороне камера была выключена. В этот раз сотрудники не вмешивались в разговор, только записали его.
Ольга вспоминает, что ей сказали: «Твоя Лена у нас, она пока жива. Думай, сколько ты денег нам дашь. Во сколько оцениваешь свою дочь?» Ольга абсолютно хладнокровно ответила: «Послушайте, я могу и в рубль оценить, а могу в миллион рублей. Вам же деньги нужны, вы свою цену и называйте. А то некорректно вопрос ставите». Мошенники на том конце провода возмутились: «Что ты за мать такая?»
«У меня была какая-то злость… Ни слезинки не было в тот момент. Как будто тумблер включился. Я вся максимально собралась, чтобы искать, анализировать, думать», — рассказывает Ольга.
В итоге ей назвали цену 100 тысяч долларов, она согласилась, но спросила, где гарантия, что Лена еще жива, потребовала видео с ней.
«Он мне говорит: “Ну вообще женщина сумасшедшая, ты еще пытаешься нам диктовать свои условия. Делай, как мы скажем”. И положил трубку».
Кроме звонков, была довольно длинная переписка. Мошенник несколько раз говорил, что у него есть компромат на Ольгу и он передаст его журналистам вместе с Леной.
«Я говорю: “Замечательно!” Ко мне вернется мой ребенок, а компромата, я знаю, на меня никакого быть не может».
«Здесь другая логика»
«Для нас, поисковиков, это действительно новые случаи, с которыми раньше не приходилось сталкиваться», — говорит Марьяна, которая лично искала Лену. Заявку волонтеры «Поиска пропавших детей» получили от полиции. «Как всегда, под вечер. У нас очень много заявок падает в это время: даже если ребенок пропал с утра или после школы, заявки мы получаем обычно где-то после 21:00», — вспоминает Марьяна.
Так как было известно, что Лена расплатилась картой в кафе, Марьяна в тот же день направилась туда (это недалеко от ее дома) — поговорила с официантом и узнала о девушке, которая Лену сопровождала.
«Здесь важно максимальное распространение информации, но только в связке с полицией, которая занимается непосредственно розыском. Я была постоянно на связи с оперативным сотрудником, согласовывала каждый шаг, потому что задача волонтеров — не навредить», — описывает Марьяна. И признает: когда речь идет о мошенниках, роль волонтеров минимальна — они мало чем могут помочь.
Иллюстрация создана с помощью нейросети «Мошенники понимают, что в городском транспорте есть камеры, и стараются максимально скрыть маршрут ребенка, вызывая такси. Здесь нет смысла устраивать поисковый штаб, собирать много людей, чтобы они ходили и искали по улицам. Потому что работает другая логика. Ребенка могут отвезти на такси куда угодно. Если ребенок вдруг засветится где-то на камерах, туда уже можно направить волонтеров», — объясняет Марьяна.
Методы, полезные в других ситуациях, здесь не работают. Так, у «Поиска пропавших детей» есть совместный проект с одним из приложений родительского контроля, которое позволяет отслеживать геолокацию. Но мошенники заставляют детей оставлять телефоны дома — так что даже установленное приложение не спасет.
«Атака хуже беспилотника»
На следующее утро об исчезновении Лены узнали журналисты. «Атака была, я не знаю, хуже беспилотника. Лезли ну просто как саранча, перекидывали микрофоны через забор». Из дома и в дом Ольга выходила через задворки соседских участков («У нас свои ходы в деревне»).
Поначалу Ольга решила ничего не говорить мужу: «Вдруг он дезертиром станет, побежит сам ее искать». Но информация о Лене уже была «везде, везде, везде: и во “ВКонтакте”, и в телеграме, и по телевизору». Ольга испугалась: «Еще чуть-чуть — и кто-то из друзей ему расскажет». Тогда она позвонила мужу сама. «Он был в шоке, конечно».
А потом, примерно в девять вечера, Ольга выглянула на улицу и увидела, что все журналисты разъезжаются — как по команде: «Вся наша улица была в журналистах, а тут вообще как ветром сдуло».
Через несколько минут ей позвонил следователь и сказал, что Лену нашли. «Как она там?» — выдохнула Ольга. Мать мысленно успела увидеть дочь пристегнутой наручниками к батарее, изнасилованной, накачанной наркотиками. «Вообще нормально, стоит себе, макароны варит», — ответили Ольге. И тогда она, впервые после исчезновения Лены, заплакала.
«Вообще не боялась»
Полиции удалось найти записи камер видеонаблюдения, где была Лена вместе с какой-то девушкой, которая вела ее «как под конвоем»: они вместе зашли в магазин, потом стояли на остановке.
Девушку после этого нашли, она привела наблюдавших в квартиру, где была заперта Лена. Как потом Лена рассказала матери, девушка по имени Анастасия представилась ей «внештатной сотрудницей ФСБ» и отвезла ее в какую-то квартиру, где Лена должна была жить три дня. В это время она «вообще не боялась, потому что была на сто процентов уверена, что это силовики».
Бояться Лена начала уже после — когда дверь открыли полицейские, а с ними была та самая Анастасия в наручниках. Только тогда девочка поняла, что с ней произошло.
Полиция выяснила, что Анастасия, «внештатная сотрудница ФСБ», а в обычной жизни — студентка МГУ, которая сняла квартиру для Лены, была такой же жертвой тех же самых мошенников.
Украшения, которые Лена вынесла из дома, все еще были в ломбарде, а деньги за них — все еще на счету Анастасии. В итоге при участии полиции ломбард получил назад деньги, а Ольга — свои драгоценности.
После того как Лена вернулась домой, у Ольги «настрой был боевой», она хотела наказать виновных. Но дочь сказала: «Не надо ничего. Я вообще ничего не помню. Я просто знаю, что эта история была, а как — уже не помню».
Ольга подумала, что это к лучшему, «случилась блокировка памяти», и решила лишний раз Лену не тревожить.
«По телевизору это так очевидно»
После возвращения домой Лена неделю не ходила в школу.
«У нас учительница молодец, и школьный психолог тоже. Учителя ребятам сказали: “Сейчас Лена придет в школу, пожалуйста, не надо ее заваливать вопросами. Давайте дадим ей время”. И правда, никто к ней особо не приставал», — вспоминает Ольга.
Первое время после происшествия Лена три раза в неделю ходила к психологу.
«Тут больше, наверное, подросткового стыда, — пытается описать чувства дочери Ольга. — Она переживает, как вообще могла так попасться. Говорит: “Вот когда по телевизору показывают, это же так очевидно”».
До сих пор, если Ольга смотрит телевизор и в новостях идет сюжет о мошенничестве, Лена выходит из комнаты.
Ольга вздыхает: «Никто не застрахован, потому что ежедневно придумываются новые схемы». Сама Ольга признается, что ей очень страшно: она часто думает о том, что все, что есть у них в доме, снято на видео и хранится где-то у мошенников.
Иллюстрация создана с помощью нейросети «А вдруг они, например, продадут эту информацию каким-нибудь головорезам?» — переживает Ольга. Сейчас она установила видеонаблюдение во всех комнатах («Теперь только в туалете, наверное, нет камер»), а ее муж удаленно за ними присматривает.
При этом Ольга говорит, что у дочери «как было доверие к миру, так и осталось». Но после случившегося Лена пересмотрела свои профессиональные планы на будущее.
«Раньше она хотела быть либо психологом, либо юристом. А после этого события стала говорить, что хочет быть адвокатом или судьей. Мы тут пошли на день открытых дверей в юридический колледж Москвы, и она говорит: “Все, я буду следователем”. Я одобряю: она выйдет из этого колледжа младшим лейтенантом, а дальше пойдет на высшее [образование], куда захочет».
Подводя итог всей истории, Ольга говорит, что у них «только нервы попорчены», а больше мошенники с них «ничего не поимели», наоборот, потратились на продукты и аренду квартиры. В итоге Ольга и Лена «даже немного смеются», что в их деле мошенники «сами пострадавшими оказались».