Original Material
Иван-чай цветет на пепелище
На Cойкинском полуострове в Ленинградской области уже полторы тысячи лет живут коренные народы — ижоры и водь. Сейчас их осталось около тысячи человек. Древние языки на грани исчезновения. Но эта горстка людей умудряется сохранять свою культуру рядом с неудержимо растущей махиной порта, который постепенно отнимает у них море и лес
По белой ткани ижорского женского наряда обжигающе красной нитью вышиты густые узоры. Они двоятся, зеркально отображаются.
«Этот называется медвежья лапа, — объясняет Мария Романова. Она восстанавливает традиционные ижорские и водские костюмы по архивным материалам. Этому искусству посвятила жизнь ее мама. Мария продолжает семейное дело. — Медведь — наше тотемное животное. Он обитает между небом и землей. У него нет никаких врагов. И его зеркальная лапа на костюме защищает нас со всех сторон».
Волнистая красная линия с ручками и головой — это духи. «Духи, медвежьи лапы, птицы смотрят вверх и вниз, — говорит Мария. — Они есть и под землей — в мире мертвых, и здесь, в мире живых. Они проводники. Связь с предками, с родом, с нашими корнями».
Слева: лекала (выкройки) для пошива одежды в мастерской Марии. Справа: Мария в своей мастерскойФото: Ксения Максимова для ТД Традиционные ижорские узоры Мария вышивает и на современной одежде. Ее с удовольствием носит питерская молодежь. На показах национальных костюмов подростки сами выбирают орнаменты и слова из ижорского языка для принтов на футболках, платьях, рубашках:
«мудрость» — viizahus, «личность» — oma itse, «счастье» — onni«Жизнь тех, кто прошел этот путь до нас, — в буквах, птицах, лапах, словах, — говорит Мария. — Пока мы это все сохраняем, их сила и опыт остаются с нами. С ощущением корней человек всегда устойчивей».
Пятка — носок — ладошки
У Сойкинского полуострова уникальный ландшафт. Тут есть хвойные и лиственные леса, ручьи, речки, озера, болота, поля, луга, холмы. Море тоже есть — это же полуостров, — но его не видно.
Едешь сквозь россыпь ижорских деревень, ищешь глазами море. Но взгляд упирается в гигантские белые шары — перегрузочный терминал порта для минеральных удобрений. Дальше — огромный многослойный скелет магистралей труб. Десятки линий железной дороги. Кажется, вот уже впереди темно-голубая полоска моря, но это снова забор порта. Вдоль дороги указатели: перегрузочный терминал, угольный терминал, контейнерный, серный, лесной, терминал перевалки нефти, комплекс по перегрузке сжиженных углеводородных газов. Присутствие промышленного колосса ощущается даже в воздухе — скрежетом, гудением, уханьем. Запахом чего-то огромного, близкого, металлического.
Дмитрий Харакка-Зайцев, председатель ижорской общины, машет рукой в сторону гигантских кранов разгрузочного терминала.
Забор и колючая проволока огораживают территорию морского портаФото: Ксения Максимова для ТД «В моем детстве отсюда начинались песчаные дюны. Этот берег, в отличие от других, не был каменистым. И здесь по песку очень красиво текла порожистая река, впадала в море».
Вистинское сельское поселение — это 19 деревень, 1292 человека — центр ижорской жизни. Здесь единственная в мире община ижор «Шойкула». По переписи 2021 года в России осталось 210 ижор и 109 представителей води. Но не все участвуют в переписи и не все указывают коренную национальность.
«На самом деле ижор на Сойкинском полуострове более 600 человек, — объясняет Дмитрий. — Община проводила свою перепись».
Улыбчивая Юлия Арутюнян (в девичестве Федорова) одета в национальный костюм, в котором она поет и танцует ижорские народные танцы в ансамбле «Шойкколайшет» («Сойкинцы»). Она сшила и вышила его сама. Юлии 49 лет, она ижорка, всю жизнь прожила в деревне Вистино. Отсюда «Сойкинцы» уже 10 лет ездят выступать по всей стране.
«Подними меня ночью — я наш ижорский танец станцую. Пятка — носок — ладошки. — Юлия начинает слегка приплясывать. — Мы когда на фестивали ездим, с нами хороводы по 300 человек водят».
Дмитрий Харакка-Зайцев с детьми на репетиции детского ижорского ансамбляФото: Ксения Максимова для ТД Летом «Шойкколайшет» выступает и на День сельского поселения, и на День ижорской культуры. Приезжает много туристов из Петербурга.
«Моя деревня — самое лучшее место на земле! — поют “Сойкинцы” по-ижорски. — Она на склоне горы, устьем в сторону прозрачного моря, головой — к восходу солнца».
Сто лет назад ижорские женщины украшали свои костюмы ракушками каури. Их привозили ижоры-рыбаки. «Раньше здесь были рыбаки, теперь — портовики», — бурчат местные.
В каждой ижорской семье мамы и бабушки вязали варежки с особым узором. Этот орнамент на варежках в семье передавали из поколения в поколение. Юлия Федорова восстановила узор своей бабушки.
Местная жительница Юлия в традиционном ижорском костюме в Доме культуры в деревне ВистиноФото: Ксения Максимова для ТД «Я вязать начала только 10 лет назад — у нас на курсах в Музее ижорской культуры, — говорит Юлия. — Мне удалось полностью скопировать бабушкины варежки, которые у меня хранятся. Яркие ягодки на темном фоне — клюква, брусника».
Сейчас полян с клюквой, где бабушки и прабабушки собирали ягоды, в лесу вокруг Вистина все меньше. И леса меньше — он вырублен для строительства терминалов и химических производств.
«Болота, на которое мы за десятки лет привыкли ходить за клюквой и морошкой, уже не существует, — говорит Дмитрий. — Однажды мы поехали в наше место, где собирали грибы и чернику, — а там пеньки и песчаный карьер. Я как-то не смог с этим справиться. Сказал себе, что не буду ходить в лес, пока не свыкнусь с этим. Но сейчас мы понимаем, что это уже неизбежность, и нашли другие места».
Язык, который не должен был выжить
Родители Юлии Федоровой говорили на ижорском языке. И сама она в детстве знала язык, но потом забыла. «Я помню, бабушка спрашивала: “Ken tä männöö?” (“Кто это идет по дороге?”)».
Ижорский язык близок к карельскому и финскому. Сохранилось два диалекта — сойкинский и нижнелужский. Они в списке исчезающих языков ЮНЕСКО.
В начале XX века ижор в Петербургской губернии было около 20 тысяч человек. Две войны, депортации и репрессии практически уничтожили коренной народ. Язык преподавали в местных школах только до 1937 года. С началом Большого террора в школах его запретили, одного из авторов ижорских учебников расстреляли. Многие ижоры также были приговорены к высшей мере или депортированы. Вернуться в свой дом, в Сойкинский край, они смогли только в середине пятидесятых годов.
Быть ижором, говорить на ижорском языке стало опасно. Многие родители при детях старались не произносить привычных слов. Но дети продолжали изредка слышать язык от бабушек и дедушек.
Ксения Решетова — учитель русского языка и литературы в вистинской школе — преподает ижорский язык у старших классов. Она выросла в Петербурге, но в детстве каждое лето проводила у своих бабушек в деревне Орлы на берегу реки Луги. Взрослой, уже с семьей, переехала из Петербурга жить на Сойкинский полуостров.
«Муж меня поддержал, — говорит Ксения, — но некоторые знакомые крутили пальцем у виска».
Ижорский язык Ксения слышала от бабушек. Ее первая фраза по-ижорски была «Я хочу есть» (Miä tahon syvvä).
«Тип старика и старухи». Водь, Ленинградская губерния, Кингисеппский уезд, Наровская волость, деревня Нижние Лужицы, 1926 год. Фотография А. А. Гречкина. Описание и фотография из книги «Водь. Ижора. Фотографии и материалы из собрания Российского этнографического музея»Фото: Ксения Максимова для ТД 
Туман по дороге в деревню Кошкино, Кингисеппский районФото: Ксения Максимова для ТД 
«Починка сети. Пожилая женщина сидит на самодельной скамейке. На голове повойник, белая рубаха; синий сарафан подпоясан шерстяным поясом». Ижора, Ленинградская губерния, Кингисеппский уезд, Сойкинская волость, деревня Логи, 1926 год. Фотография А. А. Гречкина. Описание и фотография из книги «Водь. Ижора. Фотографии и материалы из собрания Российского этнографического музея»Фото: Ксения Максимова для ТД «С этим связана забавная история. Мои бабушки — представительницы одного диалекта, нижнелужского, но при этом из разных деревень. Деревни рядом, но между ними река. Поэтому есть особенности произношения. Фразу “Я хочу есть” они говорили по-разному. И одна бабушка возмущалась, если я повторяла ее так, как учила другая. Поэтому я стала одной говорить одним способом, другой — другим».
В 23 года Ксения начала заниматься на курсах ижорского языка. Ей очень нравится, как язык звучит.
«Мне казалось иногда, что какие-то слова своим звуковым содержанием выражают мое ощущение от предмета. Допустим, слово “трава” — rohu. Я не знаю почему, но мне кажется, что этот объект должен называться именно так — “роху”».
Два года подряд Ксения проводила в Вистине «Тотальный диктант» на ижорском языке.
«В 2025 году был текст про аэростат, — смеется Ксения, — поэтому в ижорском языке появилось это слово. В апреле 2026-го мы будем проводить диктант на двух диалектах — сойкинском и нижнелужском».
Ксения в Доме культуры в деревне ВистиноФото: Ксения Максимова для ТД На ижорском языке выпускают учебники, сказки, сборники песен. Правительство области поддерживает и помогает общине сохранять исчезающий язык. Но указатели на ижорском языке регулярно кто-то вырывает. В 2019-м — в Международный год языков коренных народов — местные жители сделали резные деревянные таблички с названиями нескольких деревень на ижорском и русском языках. Через два года кто-то выломал их. Таблички так и не нашли.
В прошлом году силами местных органов власти 4 ноября, в День народного единства, установили информационные таблички на ижорском и русском языках, украшенные традиционным ижорским орнаментом. И через несколько дней в областных телеграм-каналах начали писать, что указатели установили диверсанты на деньги НАТО. Этот абсурд, как ни странно, подхватила местная пресса, ничего не проверяя. За ней повторила пресса федеральная, даже не попытавшись разобраться. На федеральном канале возмущались, как это такой маленький народ посмел что-то писать на своем языке? Они что, ставят себя выше русских? Таблички пришлось убрать, чтобы прекратить скандал.
Старинный ижорский колодецФото: Ксения Максимова для ТД «Я россиянка, учитель русского языка и литературы, — говорит Ксения, — я впитала огромную часть русской культуры. Но я и ижорка, почему я должна от этого отказываться? Культурное многообразие очень важно для России, как для страны, так и для людей, которые здесь живут, потому что это же понимание себя! Некоторые намекают, что ижорам нужно помереть тихо, как будто нас никогда не было. Они думают, что мы себя противопоставляем кому-то. Но мы не противопоставляем! Почему внутри России мы не можем говорить на своем языке?! О каком единстве идет речь, если мы не понимаем своих различий? Ведь единство идет как раз от различий тоже, это понимание особенностей друг друга и при этом умение оставаться вместе. Мы разные, но мы вместе!»
Большое стремление
К заливу выходит огромный обрыв. Шторма вымывают из него куски глины. Тут в XIX веке в деревне Большое Стремление развился гончарный промысел. Ижоры делали самую разную глиняную посуду. Сейчас, в 2026 году, у обрыва собирает глину художник Дмитрий Ткачев. Он приехал на Сойкинский полуостров из Петербурга 15 лет назад, сначала работал учителем рисования в вистинской школе, потом увлекся гончарным искусством. За 10 лет Дмитрий полностью восстановил традиционный гончарный ижорский промысел — воссоздал 40 старинных форм на основе черепков, найденных в лесу.
«Я вырос в деревне в Воронежской области, потом учился в Петербурге, — рассказывает Дмитрий. — Мне предложили работу в Вистино. Приехал посмотреть школу, остался. Здесь дождь прошел, стоят лужи, а в них такая вода чистая — мне казалось, пить можно. И небо в них отражается голубое. Огромные валуны на берегу, на которых чайки гнездятся».
Почти всю свою жизнь Дмитрий посвящает восстановлению ижорской культуры.
«Я не разделяю — ижор не ижор. Как русский человек я могу впитать любую культуру, которая находится на территории моей страны».
Собирать осколки исчезнувшего гончарного искусства Дмитрию предложили специалисты Дома народного творчества Ленинградской области. В лесные экспедиции выезжали весной, когда снег сошел, но еще не появилась трава. Гончарное производство располагалось в избах за пределами деревень. Все они были сожжены немцами во время Великой Отечественной войны.
«В лес входишь, садишься и смотришь, — описывает Дмитрий. — Замечаешь какие-то аномалии в виде кочек или бугорков. Подходишь — видишь, что эта возвышенность имеет прямоугольную форму. Значит, это был фундамент, где находился горн для обжига. Начинаешь вокруг фундамента искать, где тут куча с браком гончарного производства. Листву сметаешь, перебираешь черепки. Можно найти осколки за несколько поколений. Для меня это клад».
На территории церкви Николая Чудотворца на Сойкинском погосте в деревне Ручьи, Кингисеппский районФото: Ксения Максимова для ТД В основном Дмитрию попадались миски, горшки разных размеров, крынки для молока.
«Мы ездили по деревням, собирали старинную керамику. Чаще это были горшки — кондовые, толстостенные, неуклюжие. Я не видел в них никакого изящества. А когда однажды из отвала с браком достал вот такую штучку… — Он показывает красивую витую глиняную ручку, осколки подсвечника с повторяющимися ярусами воланов. — Посмотрите, это же прекрасно. Витая ручка. Для меня как художника это было открытие! Деревенские мужики все равно стремились к красоте».
Художник рассказывает о черепках с интересным рельефом, который невозможно было ни с чем сравнить.
«Я годами возвращался к этим черепкам, рассматривал, пытался понять, что это могло быть. Несколько лет проходит, прежде чем ты находишь что-то подобное уже в другом отвале. Но уже кусок побольше, где эта деталь с чем-то соединена. И сопоставляешь».
Лев за гончарным кругом в своем домеФото: Ксения Максимова для ТД На основе находок Дмитрий делал рисунки, чертежи и восстанавливал форму.
Художник показывает широкие глубокие миски, внутри они белые. Ижорские мастера старались делать посуду, похожую на фаянс. Красили ее внутри белой глиной. Дмитрий сохранил именно такой эталон традиционной посуды. Он покрывает свои изделия белой глазурью. Реконструировал гончарный круг, на котором работали ижорские мастера. Восстановил старинный гончарный горн.
«Я копал глину, обминал ее ногами. На этом гончарном круге по осколкам, чертежам и рисункам мы воссоздали формы».
Делать посуду из местной глины непросто. «Это такая субстанция, которая нигде больше не встречается. И к ней надо привыкать, прислушиваться, приглядываться. Ты знаешь, в какой момент она может капризничать, предугадываешь это, пытаешься с ней договориться».
В мастерской ижорского музея Дмитрий бесплатно учит детей из вистинской школы. Лева Архипов занимался у него с пяти лет. Сейчас ему пятнадцать, и он создал свою гончарную мастерскую: делает глиняные маяки, китов, кружки с рыбками…
«Раньше я всегда проходил километр до Финского залива лесной тропкой, — говорит Дмитрий, — каждый день любовался, как штормит, как выглядит линия горизонта. Но даже если бы сейчас оставили выход к морю, я бы просто туда не пошел. Этот шум с территории порта, заборы везде, колючая проволока. Это уже не то место, где хотелось бы находиться. Мы стали ездить в другие места на полуострове».
Деревня Кошкино, Кингисеппский районФото: Ксения Максимова для ТД «Ты ли моя смерть?»
Местные школьники ставят спектакли на ижорском языке. Пятнадцатилетние Вова, Настя, Лева рассказывают увлеченно: «В сказке “Коза” мы придумали использовать предметы ижорского деревенского быта. Кочерга в меховом воротнике — лиса, ухват с колокольчиком и в лентах — это коза, лес — половики, зайца и волка изображали руками в шерстяных носках. А еще у нас были банные веники. Они тряслись, когда заячьи уши торчали. Сюжет очень простой: коза в хорошем настроении прогуливается по лесу и встречает зайца, спрашивает: “Ты ли моя смерть?” Он отвечает: “Нет”. Она бежит дальше и встречает лису, спрашивает: “Ты ли моя смерть?” Лиса отвечает: “Нет”. Коза встречает волка, и он ей говорит: “Да, я твоя смерть”. Открывает пасть, коза разбегается, ударяет его копытами по голове и весело бежит дальше».
Анастасии Наговициной 15 лет. Она год занимается в театральной студии. Девочка рассказывает, как они придумали делать волны для спектакля о сотворении мира из ткани, а потом говорит про порт: «У меня порт прямо за домом. Они грузили уголь, и два года всё было в угольной пыли: детская площадка в угле, дома уголь, что ни тронешь — рука черная, с площадки дети все черные домой возвращались. Перед постройкой терминала “Ультрамар” за домами сносили сараи, бани, сады — и наш в том числе. Было ощущение, будто нашу семейную частичку отняли. Все жаловались, писали везде. Только сейчас этот кошмар с углем прекратился».
На репетиции традиционных ижорских танцевФото: Ксения Максимова для ТД Усть-Луга — второй по величине порт России после Новороссийска. Его начали строить в 2001 году, в 2015-м в порту заработал терминал компании «Ультрамар» — крупнейший в Европе хаб по перевалке минеральных удобрений, угля и железной руды. Грузооборот порта Усть-Луга в 2025 году составил 130,5 миллиона тонн. Терминалы порта заняли весь западный берег Сойкинского полуострова. Ижорское море и земли.
«Порт будет расти бесконечно, — ворчат местные, — его строительство никогда не закончится. Когда его начинали строить, мы не думали, что возникнут еще предприятия, заводы, которые просто используют порт как хаб. А они растут и растут».
Русхимальянс возвел здесь газоперерабатывающий завод, завод по производству сжиженного природного газа, логистический комплекс. На первой странице официального сайта компании — мультяшный рисунок, где наглядно изображена индустриальная архитектура заводов, между которыми зажаты две деревеньки, Вистино и Лужицы, традиционные деревни ижор и води, с колодцами и бревенчатыми домами.
В порту работают тысячи вахтовиков. Для них вырублен лес и построены городки из жестяных вагончиков, общежития. Ижорские и водские дома традиционно строились без заборов. Прямо на территорию садов местных жителей заезжают развернуться грузовые машины, рабочие вахтовики бросают мусор и без спроса собирают фрукты с деревьев.
Дмитрий Харакка-Зайцев с ребятами — участниками театральной мастерской «Мать-песня» в Доме культуры в деревне ВистиноФото: Ксения Максимова для ТД «Могут просто идти, пить пиво и бросить бутылку в огород, — рассказывает женщина из деревни Вистино. — Мы сами весь этот мусор убираем. А компании, которые рабочих привозят, неужели они не могут их как-то подготовить, чтобы они вели себя по-человечески?»
Когда начали строить перегрузочный терминал, некоторые местные жители уехали. Но потом многие вернулись. Потому что появилась высокооплачиваемая по сельским меркам работа.
«Плюсы есть, но трагедия именно в том, что из райского места промзону сделали, — говорит местная жительница Елена Диденко. — Выхода к морю почти нет, а где он есть, вода уже нечистая. Все теперь стараются на озера ездить».
Мощная индустриальная колонизация повлияла на количество и качество подземных вод. Из некоторых колодцев в деревнях вода ушла. Часть ручьев, где местные привыкли брать воду, пересыхает. Другие, рядом с общежитиями вахтовиков, превратились в сточные воды.
«Мы не против экономического развития, — объясняет Дмитрий Харакка-Зайцев, — мы за сбалансированное развитие. Если промышленное развитие, то не в ущерб экологии, здоровью населения. Не через разрушение».
Ижорская община «Шойкула» была юридически оформлена в 2005 году, когда на полуостров только начал заходить бизнес. В том числе для того, чтобы иметь правовые основания вести диалог с компаниями.
Стройка рядом с припортовыми территориямиФото: Ксения Максимова для ТД «Бизнесу интересны были море, берег, лес и развитие промышленной (прежде всего) инфраструктуры, — продолжает Дмитрий. — Мы хотели наладить диалог. Хорошо — садимся, обсуждаем. Давайте найдем какие-то компромиссные решения».
Но уважительного диалога не получилось. На одной из первых встреч представители крупной компании попросили ижор сказать что-нибудь по-ижорски.
«Как будто мы в цирке. Отношение такое — раз мы люди деревенские, то, значит, недалекие, необразованные, не заслуживающие уважения».
Глава ижорской общины с грустью смотрит на белые шары перегрузочного терминала прямо за детской площадкой. «Есть такая строчка в ижорской песне, — вздыхает он, — “золото — забава, серебро — твой дом”».
«Нас мало, но мы есть»
В деревне Лужицы над входом в Музей водской культуры — коромысло, на нем надпись: «Родная земля дает силу». Недалеко от музея — столовая для вахтовиков «Дары султана». Через дорогу — старинное кладбище. По его краю хотели провести дорогу. Местные жители с трудом кладбище отстояли. Марина Ильина — хранительница водского музея — подполковник МЧС на пенсии. В Лужицах она выросла, уехала, потом вернулась. Это третий музей водской культуры здесь, он открыт 13 лет назад. Предыдущие два музея сгорели. В деревне считают, что их подожгли. А кто — неизвестно.
Слева: местная жительница Галина в традиционном ижорском костюме в Доме культуры в деревне Вистино. Справа: местная жительница показывает традиционную ижорскую вышивку на своем костюмеФото: Ксения Максимова для ТД Хранительница музея рассказывает, что особые водские традиции связаны с посещением кладбища.
«Бабушка всегда пекла пироги — с черникой, с морковкой. Для рыбаков — рыбные пироги. Прежде чем положить на могилу, пирог нужно разломать. Это общая трапеза. Сейчас перед кладбищем куча мусора. Вахтовиков же здесь тысячи. Вчера пришла посмотреть на нашу поминальную сосну, куда мы приношения складываем. Смотрю — она полна приношений. Я ее обняла, начала рыдать. Наши дети, внуки повторяют традиции за нами. Приходят преломить пирог с предками. А вахтовики приходят выпить на древнее кладбище. Сидят под вековыми соснами перед входом, пьют. На соснах — табличка “Охраняется государством”, их это не смущает. Весной будем убирать весь мусор, что они оставляют».
В Лужицах осталось около 40 вожан. Учить язык в музей приходят дети, но только летом — семь человек. Все экспонаты музея Марина Павловна собирала самостоятельно, по знакомым. Большая часть вещей досталась ей от бабушки — сундук, шкаф, люлька.
Марина Павловна, хранитель Музея водской культуры в деревне ЛужицыФото: Ксения Максимова для ТД Марина указывает на шкаф, вспоминает историю. «После того как вожанка выходит замуж, родственники вскоре приходят посмотреть, какая она хозяйка. Как готовит. И вот моя мама для этих “смотрин” пекла пироги и сожгла их. А папа спрятал их подальше, в ящик этого шкафа, — улыбается Марина Павловна. — Я хочу, чтобы у тех, кто сюда приходит, было ощущение, что мы зашли, тихонечко постучались, дверь открылась — и понимаем, что мы не в музее, а в доме. Куда в любой момент может зайти водская семья… Нас мало, но мы есть».
Марина Павловна показывает длинную плетеную корзину с крышкой.
«Это мырта для ловли миноги. Рыбка наша любимая. Национальное блюдо — это щи со свежей капустой и миногой. Я очень люблю их».
Недавно вышла книжка о национальной кухне коренных народов области с симпатичными фотографиями, где есть и раздел по ижорским и водским блюдам: салака, обжаренная в кляре, пироги с рыбой, запеченный в русской печи картофель с грибами, традиционная ижорская уха, курвирокку — щи из корюшки. Ржаной пирог на пиве с рыбой. Ватрушки, но не с творогом, а особые — со сметаной.
Хранительница музея вспоминает, что в 2013 году, когда ее новый музей только открылся, во дворе зацвел иван-чай. Национальный цветок вожан.
«Они цветут на пепелище. Это наш символ».
Лучше не смотреть
С Дмитрием, главой ижорской общины, едем к центру сельского поселения, деревне Вистино. Проезжаем магистрали труб. За ними тянутся товарные вагоны.
«Лучше не смотреть, все страдают от этой стройки, — говорит Дмитрий. — Но невозможно все время быть в депрессии. Нужно делать созидательные дела, красоту вокруг. Сохранять культуру. Главное — чтобы культуру не трогали».
На пустом земельном участке ижоры посадили рощу — рябину, дубы, сделали мостик. Назвали ее Песенная роща. В Вистино провели крупный культурный форум «Моя деревня». На него приехали сотни людей, не только из Ленинградской области. Ижорскую общину и ее проекты поддерживают местные власти и власти области. 2026-й объявлен президентом Годом единства народов России, учреждены два новых праздника: 30 апреля — День коренных малочисленных народов и 8 сентября — День языков народов России. Но таблички на ижорском языке все равно кого-то раздражают, и в прессе осуждают не тех, кто действует из глупости и злобы, а ижор — за то, что они посмели проявить инициативу, их установить и тем самым поддержать ижорский язык.
«Коренные народы склонны к созиданию родной земли», — продолжает Дмитрий, сосредоточенно шагая по улице. С ним здоровается пожилая женщина, спрашивает: «А когда наши таблички вернут? Так красиво было. И местным, и туристам нравилось. Кому они мешали?»
Дмитрий Харакка-Зайцев на берегу Финского заливаФото: Ксения Максимова для ТД