Original Material
Убить жертву. Евгений Добренко – об экономике виктимности
Бурное начало 2026 года по крайней мере в двух смыслах оказалось нетривиальным. В одном случае европейцы оказались жертвами, в другом — судьями.
Впервые за многие десятилетия Европа, наконец, почувствовала себя жертвой. Обманутой жертвой абьюзера, который обещал вечно ее защищать, а вместо этого вдруг потребовал от нее "куска льда" и даже грозил отобрать его силой. Только тогда европейцы (вне зависимости от своих политических взглядов) почувствовали себя, наконец, беззащитными перед лицом предательства, угроз и запугивания. Это прочно забытое в Европе чувство. Ведь Запад давно приучен (сам себя приучил и позволил это делать всем вокруг) чувствовать самого себя насильником. Причем не просто злодеем, но историческим абьюзером, виновным перед всем миром во всех его бедах — в нищете и войнах Африки, в эксплуатации и хунтах Латинской Америки, в унижении великих цивилизаций Китая и Индии, в разрушении естественной среды обитания и грабеже ресурсов, в уничтожении коренных народов и работорговле… Словом, в бесконечном списке злодеяний, с которым пришли к нему свободолюбивые народы его бывших колоний, к которым когда-то пришли сами европейцы так же, как теперь к ним, за кусками земли явились погромщики "русского мира" с Востока и защитнички из-за "большого, прекрасного океана" — с Запада.
Вдруг мир морального превосходства, в котором так уютно жилось Европе, мир, который она построила под знаменем американского прогрессизма, мир, в котором европейцы упивались своим самоубийственным великодушием, рухнул и оказался очень неуютным местом для тех, кто поддался десятилетиям разлагающего самобичевания, кто в угаре саморазоблачения во имя пустых мультикультурных химер и пацифистских фантазий разрушал собственную историю и культуру, и в своей выученной беспомощности разучился защищать себя, свои ценности и свою свободу. Так обычно кончают люди, позволившие сесть себе на шею недобросовестным и своекорыстным ханжам.
И здесь нас ожидает "во-вторых" — файлы Эпштейна, которые вскрыли моральную нищету и глубину падения "мировых элит". В первом случае европейцы столкнулась с чудовищным цинизмом. Во втором — с таким же невероятным по масштабам ханжеством (как кто-то горько пошутил: "И эти люди запрещают нам курить!"). В действительности, цинизм и ханжество — две стороны одной медали. Только в первом случае суть и форма совпадают, а во втором — нет. Вот почему второй случай куда труднее уловим. Людям свойственно не замечать ханжество. Особенно не замечать его в тех, кого они определили на роль жертв — тех, кого они приняли в свой дом, спасли от гибели и нищеты, обогрели и накормили.
Мало кто в мировой литературе объяснил глубже психологию и мир жертвы, чем Достоевский. Он показал, что "маленький человек" достоин не только сострадания. В нем содержатся все предпосылки для деградации в "подпольного человека". По сути, галерея "маленьких людей", созданная русской литературой, начинавшаяся "Станционным смотрителем" и "Шинелью", закончилась "Мелким бесом". От Самсона Вырина и Акакия Акакиевича до Передонова — вот история зрелости русского реализма. Поворотной на этом пути стала повесть Достоевского "Село Степанчиково и его обитатели". Достоевский создал образ русского Тартюфа, но его Фома Фомич Опискин куда сложнее мольеровского ханжи. Тартюф — классический лжец, который при помощи манипуляций втирается в доверие к богатому Оргону и прибирает к рукам все его состояние. Кроме ослепленного Оргона никто им не "очарован". Мотивы Фомы Фомича совсем иные. Это человек, травмированный унижениями и буквально свихнувшийся на самоутверждении. Его цель — моральная власть над домом полковника Ростанева. Он подчиняет своему влиянию практически всех — самого полковника, его полубезумную маменьку, кликуш-приживалок... Его не интересуют даже деньги. Но только моральная власть над окружающими.
Достоевский лучше многих понимал мир "униженных и оскорбленных". Осознавший своё ничтожество, переживший потерю достоинства, униженный человек лелеет свои обиды и унижения, отыгрываясь за все несправедливости на окружающих — чаще всего не на обидчиках, но именно на сочувствующих. Опискин создает в доме Ростанева атмосферу настоящего морального террора. Приживальщик, он не просто ругает все и всех, но даже попрекает хозяина дома его же добротой, бросая ему в лицо несправедливые обвинения и заставляя его стесняться того добра, которое он ему делал и делает: "Я задыхаюсь от вашего хлеба. Ваши перины давят меня. Ваши конфеты были для меня кайенским перцем". Как скажет о нем другой герой повести, "это, я вам скажу, такая кислятина, такая слезливая размазня, и всё это при самом неограниченном самолюбии!". Или, говоря словами повествователя, "такого самолюбия человек, что уж сам в себе поместиться не может!" Повествователь же и сформулирует основную мысль: "Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетёт".
Чувство виктимности, говорит нам Достоевский, рождает подлеца, отравляющего все вокруг ядом ресентимента
В основании тирании Опискина лежит то обстоятельство, что он был жертвой и всячески подчеркивает это. До того, как стать приживальщиком в доме полковника, он был шутом. "Может быть, – рассуждает один из героев, — это натура огорченная, разбитая страданиями, так сказать, мстящая всему человечеству. Я слышал, что он прежде был чем-то вроде шута: может быть, это его унизило, оскорбило, сразило?.. Понимаете: человек благородный… сознание… а тут роль шута!.." Это "былое страдание" превращается в оправдание жесточайшей моральной тирании, которой легко подчинились люди слабовольные, легко внушаемые и ощущающие себя "виновными" в обидах Опискина. Таков прежде всего хозяин дома: "Все странности Фомы, все неблагородные его выходки дядя тотчас же приписывал его прежним страданиям, его унижению, его озлоблению… он тотчас же решил в нежной и благородной душе своей, что с страдальца нельзя и спрашивать как с обыкновенного человека; что не только надо прощать ему, но, сверх того, надо кротостью уврачевать его раны, восстановить его, примирить его с человечеством. Задав себе эту цель, он воспламенился до крайности и уже совсем потерял способность хоть какую-нибудь заметить, что новый друг его — сластолюбивая, капризная тварь, эгоист, лентяй, лежебок — и больше ничего".
Эта маниловщина дорого обходится хозяину дома и всем его жильцам, которых Опискин тиранит и над которыми куражится. И поскольку практически все "обитатели села Степанчикова" оказались в плену чар Фомы Фомича, повествователь сам задает риторический вопрос: "Теперь представьте же себе, что может сделаться из Фомы, во всю жизнь угнетенного и забитого и даже, может быть, и в самом деле битого, из Фомы, втайне сластолюбивого и самолюбивого, из Фомы — огорченного литератора, из Фомы — шута из насущного хлеба, из Фомы в душе деспота, несмотря на все предыдущее ничтожество и бессилие, из Фомы-хвастуна, а при удаче нахала, из этого Фомы, вдруг попавшего в честь и в славу, возлелеянного и захваленного благодаря идиотке-покровительнице и обольщенному, на все согласному покровителю, в дом которого он попал наконец после долгих странствований?"
Человеку XIX века трудно было себе это представить. Но людям, пережившим ХХ век — коммунизм, фашизм, нацизм и другие формы охлократии и популизма, — сделать это куда легче. Фома — жертва. Но чувство виктимности, говорит нам Достоевский, рождает подлеца, отравляющего все вокруг ядом ресентимента. Вот эта по необходимости обширная цитата:
"Представьте же себе человечка, самого ничтожного, самого малодушного, выкидыша из общества, никому не нужного, совершенно бесполезного, совершенно гаденького, но необъятно самолюбивого и вдобавок не одаренного решительно ничем, чем бы мог он хоть сколько-нибудь оправдать свое болезненно раздраженное самолюбие. Предупреждаю заранее: Фома Фомич есть олицетворение самолюбия самого безграничного, но вместе с тем самолюбия особенного, именно: случающегося при самом полном ничтожестве, и, как обыкновенно бывает в таком случае, самолюбия оскорбленного, подавленного тяжкими прежними неудачами, загноившегося давно-давно и с тех пор выдавливающего из себя зависть и яд при каждой встрече, при каждой чужой удаче. Нечего и говорить, что все это приправлено самою безобразною обидчивостью, самою сумасшедшею мнительностью. Может быть, спросят: откуда берется такое самолюбие? как зарождается оно, при таком полном ничтожестве, в таких жалких людях, которые, уже по социальному положению своему, обязаны знать свое место? Как отвечать на этот вопрос? Кто знает, может быть, есть и исключения, к которым и принадлежит мой герой. Он и действительно есть исключение из правила, что и объяснится впоследствии. Он и действительно есть исключение из правила, что и объяснится впоследствии. Однако ж позвольте спросить: уверены ли вы, что те, которые уже совершенно смирились и считают себе за честь и за счастье быть вашими шутами, приживальщиками и прихлебателями, — уверены ли вы, что они уже совершенно отказались от всякого самолюбия? А зависть, а сплетни, а ябедничество, а доносы, а таинственные шипения в задних углах у вас же, где-нибудь под боком, за вашим же столом?.. Кто знает, может быть, в некоторых из этих униженных судьбою скитальцев, ваших шутов и юродивых, самолюбие не только не проходит от унижения, но даже еще более распаляется именно от этого же самого унижения, от юродства и шутовства, от прихлебательства и вечно вынуждаемой подчиненности и безличности. Кто знает, может быть, это безобразно вырастающее самолюбие есть только ложное, первоначально извращенное чувство собственного достоинства, оскорбленного в первый раз еще, может, в детстве гнетом, бедностью, грязью, оплеванного, может быть, еще в лице родителей будущего скитальца, на его же глазах?"
Все делается для того, чтобы не прогневать жертву, которая уже уселась за твой стол или улеглась в твою постель
То, что описывает здесь Достоевский, — перерастание жертвенности в "новую этику", высокомерие, с которым новая прогрессистская мораль относится к миру, по-большевистски видя в нем объект "перековки". Главное здесь — напыщенное морализаторство и болезненная фиксация на "обидах" — обидеть может все: не то сказал, не так взглянул, не так коснулся, не над тем пошутил (с шутками здесь вообще беда!). Невероятная чувствительность, превращающая простейшие формы коммуникации — от разговора по работе до дружеской беседы — в целый церемониал, обставленный множеством конвенций и табу. Все делается для того, чтобы ублажить и, упаси боже, не прогневать жертву, которая уже уселась за твой стол или улеглась в твою постель. Ей все у тебя не нравится, как Фоме Фомичу, — ни нравы твоего дома, ни история твоей семьи, ни твой образ жизни, ни даже еда, которой его здесь кормят… Как будто это жертва сделала тебе одолжение, усевшись тебе на шею. Должник объявил себя кредитором, трактуя любое возмущение как проявление расизма, мизогинии, гомофобии. Этот утомительный моральный террор основан на внушенном хозяину чувстве вины за несправедливые привилегии и на лелеемом ханжой статусе жертвы. Те, кто не желает подчиняться капризам распоясавшейся жертвы и чувству вины, обращаются к тем, кто торгует страхом. Торговцы виной (нынешние левые партии, захваченные радикальными леваками) и торговцы страхом (правый политический фланг, заполняемый крайне правыми силами) становятся хозяевами жизни. Мир превратился в глобальное село Степанчиково. Но эта тирания жертвы не только обрекает нас всех на мучительные терзания, но и является результатом сознательного выбора социальной роли.
И в самом деле, жертва — это не столько человек, пострадавший от насилия, предательства, обмана, зависти, несчастья, неудачи, обстоятельств. Каждый из нас неоднократно бывал в этой роли: жизнь прожить — не поле перейти. Быть жертвой — это жизненная философия, прямо вытекающая из определенной жизненной установки. Есть множество людей, видящих все в черном цвете. От них мы постоянно слышим о том, что все вокруг плохо и движется от плохого к худшему, что все люди (политики, врачи, учителя) продажны и недобросовестны, жена/муж и дети неблагодарны, родственники только и смотрят в твой карман, соседи недоброжелательны, на работе одни завистники, что все устроено так, чтобы досадить вам, что в ресторане еда безвкусная, а кофе холодный, что здоровье ни к черту, что трамвайная остановка далеко от дома, что погода всегда плоха, что вода в море всегда холодна… Большая часть того, что говорят эти люди, — непрестанные жалобы на все и всех вокруг. И сами они жертвы обстоятельств, скверного характера окружающих, чужих решений, плохой генетики, злой судьбы, наконец. Эта бесконечная жалость к себе, потребность в поиске виновного, постоянная необходимость чувствовать себя жертвой есть не что иное, как попытка переложить на окружающих вину за все, что делает их несчастными.
На самом деле, несчастными делает их эта жизненная установка. Самое ужасное в ней даже не то, что человек обрекает себя на мизерабельность, а то, что она парализует волю. Если виноваты все вокруг, начиная с окружающих и кончая судьбой, то исправить ничего нельзя. Самовиктимизация — основа ресентимента, первая ступень к враждебности, из которой вырастает агрессия. Все войны всегда сопровождались ламентациями по поводу козней, которые строят враги для того, чтобы вам досадить. Это несчастные (обиженные кабальным Версальским договором, преданные плутократиями, ставшие жертвой еврейского заговора) немцы у Гитлера, несчастные (разделенные, преданные элитами, обманутые коварным Западом) русские у Путина, несчастная (всеми обворовываемая и используемая) Америка у Трампа… Не говоря уже об остальном мире, населенном несчастными арабами, африканцами, латиноамериканцами, индусами, китайцами, не просто исторически страдавшими от нанесенных им высокомерным Западом обид, но продолжающими страдать от тех исторических болей.
В сегодняшнем сильно полевевшем мире быть жертвой стало едва ли не самым почетным и выгодным делом
Бесспорно, жизнь полна несправедливостей. Но нет ничего менее конструктивного и ничего более саморазрушительного, чем упиваться жалостью к себе, виня всех вокруг в собственных бедах. Отчасти эта культивация жалости к себе служит оправданием отсутствия эмпатии: о каком сочувствии, а тем более соучастии может идти речь, если я сам жертва? Упиваться собственными несчастьями — любимое занятие людей. Это оправдывает пассивность, нежелание приложить усилия, пойти на риск, взять на себя ответственность, чтобы изменить ситуацию, даже когда речь идет о выживании. Жалость к себе лишает человека воли и контроля над собственной жизнью. Худшее, что может случиться с человеком — осознание себя жертвой. Жертва — всегда объект жалости, подаяния, чьей-то милости. Жертва — это всегда потеря субъектности. Человек слаб и ленив. Быть жертвой для него означает не только снятие ответственности с себя, но и отказ от действия, усилий и риска перемен (в ожидании справедливости, чьих-то усилий, перемены обстоятельств). Ничто не разрушает жизнь больше, чем человек, ощущающий себя жертвой, погруженный в жалость к самому себе и ненависть к миру, виновному в его бедах.
А общества подобны людям. В сегодняшнем сильно полевевшем мире быть жертвой стало едва ли не самым почетным и выгодным делом. Идет настоящая битва за статус жертвы, за то, чтобы быть объявленными жертвами расизма и дискриминации, гомофобии и мизогинии, геноцида или на худой конец политических гонений. И не только на практике, но и в теории. Тотальный негативизм самопровозглашенных жертв нашел в левых движениях зеркальное отражение. Все левые теории неслучайно сильны не проспективным видением, не позитивной программой (как правило, они несостоятельны и утопичны), но критикой: критика политической экономии Маркса, критическая теория Франкфуртской школы, критика идеологии… Критика, критика, критика... Это теории виктимности, рационализация обид, обоснование ресентимента, ламентации, положенные на язык разоблачений и понятий. Вся постколониальная теория родилась из этого. Собственно, гендерная, постколониальная и другие критические теории — это целая система обоснования виктимности, которая не просто производит бессчетные угнетенные группы, погруженные в собственные обиды, но дает им язык и аргументацию.
Как и почему люди обижаются не на действия даже, а на те или иные слова, вопросы, интонацию, жесты, почему нельзя носить, есть, говорить то и это, чтобы не обидеть чувства одних, других, третьих… В свое время я прослушал целый обязательный для всех сотрудников университета курс по "микроагрессии". Это когда вы совершаете "акт агрессии" против другого (т. е. виктимизируете его), даже не подозревая об этом! Общество делится на бесконечные враждующие группы жертв (обиженных) по множеству признаков — гендера и расы, этничности и религии, возраста и здоровья и т. д. Евреям эти люди (даже не откладывая в сторону плакаты "От реки до моря…") рассказывают, что такое антисемитизм, и на что им следует, а на что не следует обижаться, афроамериканцам рассказывают о расизме, женщинам — о мизогинии, геям — о гомофобии, пожилым людям — об эйджизме… О том, на что (почти на все) и почему тем следует обижаться (почти всегда) на сложившийся общественный порядок, уже в силу того, что он создан белыми цисгендерными мужчинами. Целая наука о том, как быть жертвой, как чувствовать себя жертвой, как постоянно оставаться обиженным на всех вокруг.
Эта политическая программа может показаться лишенной логики. И в самом деле, с одной стороны, утверждается самый радикальный интернационализм (глобализм, космополитизм). С другой, продвигается политика идентичности, которая распаляет национализм, феминизм и другие враждебные друг другу "измы". Но противоречия здесь нет: так создается иллюзия так называемой "моральной политики", когда массовая виктимизация через создание множества "угнетенных" групп (собственно, мейнстримный дискурс сводится сегодня к обсуждению их обид) и разделение общества (делающее его идеальным объектом для манипуляций – divide et impera) выдаются за эмансипаторские действия.
Поэтому хотя эти теории выдаются за академические, по сути, это чисто политические теории. Их эмансипаторские цели эксплицитно политические, и сводятся они к отрицанию/отмене западного доминирования. А поскольку эти цели являются в них определяющими, эти теории должны быть квалифицированы соответственно: по своему политическому содержанию они являются антибуржуазными, антикапиталистическими, антиэлитарными лишь постольку, поскольку они являются антизападными. Иначе, говоря, все остальные их (анти)характеристики являются следствием этого антизападного их содержания. По недоразумению их называют "западными", но таковыми эти теории являются в том только смысле, что они адаптированы к западному постмодернистскому и марксистскому эмансипаторскому дискурсу. Однако, если не тривиализировать марксизм, сводя его к политически актуальным лозунгам, эти теории (наряду с гендерными, феминистскими и прочими критическими теориями) потому и стали доминирующими в современном западном обществе (по сути стали официозом — языком, на котором говорит все — от массмедиа до селебрити, от Гарварда до Голливуда), что успешно вытесняют основанную на экономической, классовой парадигме марксистскую традицию расовой, этнической, гендерной и т. п. повесткой, что соответствует экономическим и в конечном счете политическим целям доминирующего неолиберализма, о чем я уже писал здесь.
Условия для этого тотального размягчения европейского сознания, приведшего к нынешнему печальному состоянию паралича политической воли и неспособности к базовой самозащите, сложились не вчера. И даже не в результате Второй мировой войны и последовавших за ней целенаправленных действий США по подчинению Европы и формированию европейской беспомощности как залога сохранения мира на континенте. Кризис начался много раньше — с упадка империй и формирования национальных государств. Самое их существование предполагает соседство больших и малых, сильных и слабых стран, которое невозможно без отказа или, по меньшей мере, без ограничения насилия. Национальные государства и империи сосуществовать не могут: война – это modus vivendi империй. Длительный период относительного мира после эпохи наполеоновских войн привел к массовой гуманизации европейского сознания, "смягчению нравов" в социальной сфере.
Катастрофа Первой мировой войны подорвала веру в "очистительную", "освежительную" силу войны. Поэтому, когда после проигранного мира разразилась Вторая мировая война, Европа просто легла под имперского насильника. Благодаря лидерству Черчилля сопротивляться смогла лишь Британия, во многом тогда еще сохранившая имперский боевой дух, и последняя сохранившаяся европейская империя — сталинский Советский Союз. Национальные государства оказались беззащитны перед империей. Поэтому, когда сегодня спрашивают: как полностью разложившаяся в пацифистском делириеме Европа может выжить в условиях, когда до 80% ее жителей не только не желают защищать собственные страны, но готовы жить в условиях оккупации, ответить просто: так же, как это было во время нацистской оккупации. Выйдя из войны, Европа начала интегрироваться экономически, но не политически и тем более не в военном отношении. Национализм уже слишком слаб для мобилизации населения, а цивилизационный (европейский) патриотизм еще слишком слаб для нее. Осталась надежда на здравый смысл и базовые инстинкты, такие как инстинкт самосохранения.
Побочным продуктом Второй мировой войны стало чувство вины и связанное с ним покаяние: поскольку побежденным оказался нацизм, победителями были объявлены все его жертвы (включая и самих немцев — они ведь тоже оказались жертвами нацистского режима). Так в жертв поголовно превратились все европейцы. Ощущение себя жертвой должно было смягчить чувство вины, поскольку целевыми жертвами нацизма были все же не немцы, почти поголовно поддерживавшие нацизм, и не французы, норвежцы или поляки, сотрудничавшие с оккупационными властями и несущие прямую ответственность за Холокост, но, во-первых, евреи и другие "Untermenschen", а во-вторых, участники сопротивления, составлявшие героическое меньшинство в своих странах. Нет лучшего способа избавиться от чувства вины, чем перевести себя из статуса палача в статус жертвы. И вот тут произошла постимперская реверсия.
С крушением мировой колониальной системы на историческую арену вышли миллиарды людей, политическая субъектность которых почти полностью исчерпывалась их колониальным прошлым — у этих народов просто не было другой истории. Поэтому первым шагом к их политической субъектности стал статус жертв. Чуть ли не единственная сфера, где состоялась глобализация, оказалась сфера политической символизации, где возник настоящий глобальный рынок виктимности. Как и всякий рынок, этот породил торговлю, а та в свою очередь спекуляцию. Жертвами объявили себя часто даже не те, кто испытал на себе реальные ужасы колониализма, рабства, геноцида, дискриминации, и даже не их дети или внуки, но далекие предки – просто в силу цвета кожи или разреза глаз. Этими людьми и их левыми опекунами сделано было все, чтобы закрепить статус жертв навсегда, подобно тому, как в пятом поколении палестинские беженцы не могут натурализоваться в странах проживания, где уже успели умереть те, кто там родился. Но статус жертв не только дарует пожизненную моральную ренту, но и атрофирует навыки социальной адаптации, политической ответственности и экономического выживания для людей, десятилетиями сидящих на социальных пособиях или пользующихся привилегиями "позитивной дискриминации".
Приведу лишь один, но вопиющий пример: когда ровно год назад закрывалось агентство USAID, много говорилось о миллионах спасенных жизней, благодаря этому агентству. Чем, по большому счету занималось USAID? Примерно тем же, чем занимается каждый из нас, когда оказывает помощь близким, друзьям, родственникам, просто чужим людям. Сталкивались ли вы в ответ на это с черной неблагодарностью? Ни разу не видел человека, который сказал бы: нет. Всем известное милое качество людей быть не просто неблагодарными, но считать, что им все обязаны, что в том, что они оказались в тяжелом положении, виновны все, кроме них. И чем больше вы для них делаете, тем больше вас ненавидят и презирают, считая, что вы своей помощью унижаете их, демонстрируя свое превосходство (здравствуйте, Фома Фомич!). Человеку несносно думать, что он кому-то чем-то обязан, что кто-то богат и великодушен настолько, что может помочь ему. А теперь представьте все это институциализировано на государственном уровне. Это и было Агентство USIAD, ежегодно распределявшее десятки миллиардов денег американских налогоплательщиков по всему миру, покупая его любовь. Но не преуспело.
Сегодня пишут о страшных последствиях его закрытия для целых континентов. Особенно ужасно то, что касается здравоохранения. Например, помощь в борьбе со СПИДом в Африке, оказывается, едва ли не целиком финансировалась из этих источников. Эта помощь привела к огромному улучшению ситуации и спасла миллионы жизней. Но тут возникает вопрос: если эта практика многолетняя (а она, оказывается, продолжалась десятилетиями!), то почему сами эти страны не озаботились производством или закупкой препаратов, ведь у них ситуация со СПИДом драматическая? Мне ответят, что в этих странах царит чрезвычайная бедность, и люди живут чуть не на доллар в сутки. Но страны эти, вообще говоря, совсем небедные. Намибия, Танзания и др. полны полезных ископаемых, редких металлов, драгоценных камней и ресурсов. Этого хватает правительствам одних стран финансировать военные группировки и развязывать гражданские войны в других странах. Иначе говоря, денег хватает на содержание наемных армий, воюющих в соседних странах, а о больных СПИДом должны заботиться… американские налогоплательщики.
Можно было бы еще понять, если бы в этих странах были дружественные США режимы, которые поддерживают американские интересы или по крайней мере, не враждебны им. Но ведь ничего подобного. Эти режимы не считают себя обязанными кому-либо. Они дружно ругают европейский расизм, американский империализм, поддерживают Россию и клеймят Израиль. Нас хотят убедить в том, что помогать им — не добрая воля американских налогоплательщиков, но некий "долг". Только расист может в этом усомниться. Но тут начинается совсем другая история: если для вас действительно "black lives matter", не развязывайте войны у соседей, а займитесь лечением СПИДА у себя. Ясно, что заокеанскому дяде когда-нибудь надоест делать это за вас.
Сегодня пишут, что США лишились "мягкой силы" и теперь все это заполняет Китай. Думаю, ничего Китай не заполнит. Китай не про это. Он не про больных и не про жертвы. Он про деньги и интересы. Он инвестирует в будущую прибыль. Он не продвигает ценности. Он скупает активы. Его не интересуют трансгендеры, безграмотность девочек и больные СПИДом. А вот США (до Трампа) были про ценности. Но за многие десятилетия стало ясно, что с теми, кто считает себя жертвой, это так не работает. Те, для кого Запад успешно продвигает свои ценности в третьем мире, при первой же возможности оттуда уезжают на Запад и делают карьеры там (в частности, на продвижении собственной виктимности). Сам глобальный Юг мало изменился, живя в антизападном сентименте и ресентименте. Туда, где Америку любили (и то, не безоговорочно), USAID не направляли. А там, куда направляли, ее большей частью не любили и не полюбят, если за 65 лет не полюбили после сотен миллиардов, спущенных на "рост и развитие". Такой вот грустный итог реального взаимодействия с жертвами.
Идентичность жертвы создает не абьюзер, но сочувствующий
Но статус жертв должен был быть кем-то дарован. Сартр утверждал, что идентичность еврея создает антисемит. Продолжив эту мысль с поправкой на эмпатию, а не враждебность, можно сказать, что идентичность жертвы создает не абьюзер, но сочувствующий. Разница между этими идентичностями в том, что в них вложены совершенно различные проекции и опыт. Проекция и опыт жертвы и сочувствующего никогда не совпадают (даже если сочувствующий когда-то сам был жертвой и экстраполирует на нее свой опыт). Проекции объекта и субъекта сочувствия/эмпатии не могут совпадать так же, как не могут совпадать проекции объекта и субъекта насилия.
И здесь произошло идеальное стечение обстоятельств. Наложились сразу несколько кризисов. Кризис Запада — это прежде всего, кризис его основания – христианства, в лоне которого современный Запад возник и состоялся. Кризис и коллапс коммунизма, приведший к тому, что оставшиеся не у дел адепты левых партий начали искать приложения сил в своих странах. Так на смену пролетариату (который, с их точки зрения, весь погряз в экономических требованиях) пришли новые категории «обиженных и оскорбленных» — угнетенные группы, целая иерархия меньшинств-жертв. И вся левая повестка свелась к окучиванию этих групп и бесконечных претензиях этих новых жертв к остальному населению, к раздуванию их конфликта в надежде на «революцию меньшинств», которая должна прийти на смену несостоявшейся пролетарской революции.
Два обстоятельства способствовали успеху этой небывалой задачи по тотальной виктимизации. Кризис крайне левых партий привел к тому, что их адепты переместились в мейнстримные левоцентристские партии и резко сдвинули их влево, по сути, превратив Демпартию или Лейбористскую партию при Корбине в леворадикальные партии, которые стали покидать умеренные сторонники. Эта институциональная поддержка резко усилила позиции левых радикалов. С другой стороны, их нарратив окончательно приблизился к изрядно забытому, но столь знакомому христианскому "Придите ко мне все страждущие…", что способствовало привлечению на сторону ранее маргинальных левых групп больших масс населения. Эта инструментализация и политизация виктимности и определила ее широкую популярность.
В этом свете понятно, откуда появился мультикультурализм и почему настолько «не так» пошел весь процесс адаптации огромных масс мигрантов на Западе. Сегодня эта тема стала одной из раскалывающих современные западные общества, приобретая, как в сегодняшней Америке, трагический характер (хотя в США мультикультурный эксперимент ещё не зашел так далеко, как в Европе). Между тем, сторонники открытых границ, которые повторяют мантру о том, что Америка создана иммигрантами, и что современная Европа возникла в результате смешения племен и рас, забывают, а скорее сознательно игнорируют одно ключевое обстоятельство: в те времена, а точнее, во все времена, вплоть до последних десятилетий, никакого мультикультурализма не существовало. Да, иммигранты прибывали в США, но они попадали в melting pot. Никого не интересовала diversity. Нужны были квалификации, усилия, инициатива, адаптация. На этом всегда основывалась история американского успеха. Это капитализм, детка.
Бесспорно, в нынешней демографической ситуации миграция неизбежна, но она должна перестать маскироваться под политику и мораль: подавляющее большинство мигрантов никакие не беженцы, а обычные экономические мигранты. Такая миграция должна быть регулируемой, проходить по экономическим потребностям, квотам и квалификации. Только тогда мигранты смогут адаптироваться и превратиться в полноценных граждан.
Однако нынешние сторонники массовой иммиграции предлагают программу отказа от адаптации. В сущности, к этому и сводится мультикультурализм — адаптироваться должны не иммигранты, а само общество. В результате, во-первых, возникает резкое неприятие иммиграции в обществе, а во-вторых, иммигранты теряют стимулы к экономическому процветанию, закукливаются в своих религиозных и этнических общинах, создают параллельные сообщества, живут на социальные пособия в иммигрантских гетто, попадают в замкнутый круг отторжения и ресентимента, радикализируются. Фактически они превращаются в вечных жертв, опекаемых левыми доброхотами. Ничего не напоминает? Классический пример — палестинцы — жертвы, являющиеся источником перманентной войны.
Совсем недавно, во время войны в Газе, мир стал свидетелем скоординированной кампании, организованной ООН при активной поддержке леворадикальных и правозащитных организаций и групп, по ребрендингу действий Израиля и квалификации их как геноцида палестинцев. Это понятие продвигалось настолько агрессивно и манипулятивно, как будто речь шла о каком-то важном статусе, от получения которого зависит будущее мира на Ближнем Востоке. Геноцид был объявлен ООН буквально под занавес, и в такой спешке, что даже не успели поступить подтверждения сведений о якобы организованном Израилем искусственном голоде в Газе (по крайней мере, не было сообщено ни одной цифры, сколько же людей он унес). Как будто палестинцам для реализации своих "законных чаяний" не хватало ореола еще большей жертвы. Они были объявлены жертвами почти восемь десятилетий назад. На обслуживание их нужд уходит полбюджета ООН и созданы целые подразделения ООН, работают многие тысячи правозащитников. Сделало это их более счастливыми или сколько-нибудь приблизило мир? Напротив, главные жертвы современного мира — палестинские арабы — составляют самую радикализованную, самую экономически беспомощную, самую зависимую от внешней помощи часть населения Ближнего Востока. По итогам этой страшной войны, потерявшие все жители Газы, должны были удостоиться хотя бы символической компенсации — статуса жертв еврейского геноцида, легитимации старого арабского нарратива. И хотя тут пришел Трамп, добился возвращения заложников, и все вернулось на круги своя, сама идея, что статус жертв геноцида является наградой — верный показатель того, в насколько морально перверсивном мире мы живем.
Израиль расстался с ролью жертвы, вне которой Запад отказывается его видеть и понимать
Геноцид — важнейший индикатор настоящей жертвы. Ее архетипическим образом в ХХ веке являлись жертвы Холокоста — евреи. Их послевоенный успех во всех сферах некоторые относят на счет спекуляции на трагедии Холокоста, в которой не перестают обвинять Израиль. Будь это правдой, в мире, основанном на культе жертв, Израиль должен был бы стать главным героем, а не главным изгоем. Но проблема Израиля в современном массовом сознании состоит (помимо старого доброго антисемитизма, разумеется) в том, что Израиль — это прямой вызов культуре виктимности. Это — воплощение отказа от роли жертвы. И именно в этом мне видится как секрет успехов этой страны в динамичной демократии и культуре, в технологиях и передовой медицине, в сельском хозяйстве и создании условий для экономического процветания, так и секрет ненависти к ней. Израиль демонстративно отказывается вести себя как жертва. И особенно явно это проявилось во время Шестидневной войны и последней военной кампании против ХАМАСа, Хезболлы, Сирии, Йемена и Ирана. Израиль расстался с ролью жертвы, вне которой Запад отказывается его видеть и понимать. Само его существование — вызов культуре виктимности. Запад же продолжает смотреть на мир сквозь призму жертв. Но полагаться на жалость Запада Израилю точно не стоит, как показали события в мире после 7 октября, жалость Запада избирательна. Равных уважают, часто ненавидят, нередко боятся. Но никогда не жалеют. Жалеют жертв.
В эпоху рождения интернета и начала коммуникативной революции в 1990-е годы понятие «глобальная деревня» могло конкурировать разве что с понятием «конца истории». Введённый Маршаллом Маклюэном в 1960-е годы для описания пост- гуттенберговского мира, когда в результате цифровой революции и мгновенной передачи информации Земля "сжалась" до размеров "деревни", наступило время имплозии, как метафорически описывал этот процесс Маклюэн. Но что этот взрыв мог принести в мир? Не нужно искать исторических аналогий — ведь сегодня мир переживает такой же взрыв. Как точно сказал об этом премьер-министр Канады на недавнем форуме в Давосе, американское лидерство оказалось "приятной фикцией", и ныне мир находится "в разгаре перелома (rapture), а не в процессе перехода".
Взрыв — это резкий слом. Сергей Медведев даже назвал прошедший год Годом великого перелома. Речь идет о годе со времени переизбрания Трампа. Подведение итогов привело к однозначному выводу: за этот год в людях пробудилось самое худшее, вернулось право сильного, возродились национализм и империализм... Но спросим себя: что же здесь нового? Просто тот мир, в котором мы жили последние десятилетия, был скорее аномалией. Все сказки когда-то заканчиваются. Закончилась и эта. Мир вернулся к своему обычному неприглядному состоянию. Да, он мог ещё просуществовать в прежнем модусе, но ему помогли прогрессистские фанатики — столкнули, наконец, в архаику, которая его давно уже обступала со всех сторон.
Природа людей не изменилась. Почему должен измениться мир? Трамп, Путин или Си – адекватное отражение воли большинства своих стран, их ответ на цивилизационный вызов. Действительно ли с приходом Трампа вернулось право сильного? Да оно торжествует повсеместно за пределами золотого миллиарда — ему подчиняется 7/8 человечества! Оно торжествует внутри этих обществ и между государствами за пределами Запада — от Африки и Ближнего Востока до Латинской Америки. С Трампом вернулся империализм? Но мир никогда и не прекращал жить в нем! А чем, как не имперским строительством, непрестанно занимались и занимаются Россия, Китай, мусульманский мир (арабы, Турция, Иран)? В мир вернулся пещерный национализм? Но остальной мир даже до национализма не дозрел — целые континенты и цивилизации все еще пребывают в диком трайбализме. Чем иным могла обернуться "глобальная деревня", как не кромешным адом для ее обитателей, — глобальным селом Степанчиковым?
Адресуем этот вопрос тем, кто так рвался к глобализации, кто зазывал к себе все флаги в гости и пел сладкие серенады о cultural diversity, inclusion, multicultural enrichment... Разве вы не этого хотели? А чем еще может обогатить вас мир, утопающий в насилии, невежестве, предрассудках, религиозной и этнической нетерпимости? Этим он нас и "обогатил". Раньше единственным оправданием безграничной открытости была наивная вера в то, что разнообразие — лучшее средство от ксенофобии, расовой нетерпимости, национализма, антисемитизма. Но в сейчас мы узнали, что никуда эти милые качества при таком разнообразии не деваются, что жалость к жертвам в мире выборочна, что, напротив, столь этнически и гендерно разнообразные толпы легко превращаются в многомиллионные антисемитские демонстрации по всему миру, радикализируя и без того поляризованную политическую среду, разрушая самую ткань либерального общества.
Вернемся теперь к Маклюэну. Имплозия — это и есть мир, вернувшийся в исходное состояние. То самое, в котором он находился до того, как погрузился в леворадикальный делирий. И пришло время вспомнить прописные, в сущности, истины. Например, что в основании европейской цивилизации лежит не жалкий ресентимент, лицемерно вуалируемый под "отстаивание права человека"; не низкая зависть, прикрываемая ханжеской "борьбой за социальную справедливость"; не простодушный самообман, застилающий суровую реальность; не безответственный гедонизм, камуфлируемый под слюнявую "чувствительность", "эмпатию" и "новую этику"; не пагубная и бесплодная культура нахлебничества, выдаваемая за "искупление исторических обид", но сформулированный у истоков Нового времени "конечный вывод мудрости земной: Лишь тот достоин жизни и свободы, Кто каждый день за них идёт на бой!" И первым шагом в этой борьбе является отказ от культа и культуры виктимности и идентификации с жертвой. Только верность своим ценностям, опора на собственные силы, уверенность в себе и воля к действию способны воскресить чувство политической ответственности, способность к самозащите, экономическому выживанию и навыки социальной адаптации. Но сначала надо убить в себе жертву.
Евгений Добренко – филолог, культуролог, профессор Венецианского университета
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции
Убить жертву. Евгений Добренко – об экономике виктимности
Поделиться
Поделиться