Original Material
Нельзя писать, нельзя читать, нельзя звонить
Как одна из лучших женских колоний превратилась в «режимную» зону
…Здесь сидят сотни осужденных за наркотические «закладки», а администрация ужесточает условия содержания, стремясь проконтролировать нескольких «политических» арестанток…
На днях я получила письмо от Жени Беркович из колонии. Уже год она сидит в ИК-3 в поселке «Прибрежный» Костромской области.
Когда Женя находилась еще в московском СИЗО «Печатники», мы переписывались довольно часто, да и на заседаниях судов я ее видела, чувствовала ее настроение, а вот почти год ей не писала.
Я, конечно, читала ее письма друзьям, в которых она описывала свою жизнь на новом месте, отрывки из писем публиковались в телеграм-канале «Берконовости». Так, 25 марта прошлого года, то есть около года назад, Женя написала, что вместе с осужденными из своего отряда поставила кукольный спектакль и они заняли третье место среди восьми отрядов. Беркович была этим воодушевлена и собиралась ставить новый спектакль, уже к 9 Мая, просила присылать ей истории про эвакуацию, про жизнь в тылу, такие вот рассказы бабушек-дедушек.
Но спектакль к 9 Мая Беркович так и не поставила.
Советский диссидент и публицист Александр Подрабинек написал статью о том, что она сотрудничает с администрацией, да еще и уговаривает другую осужденную, Валерию Зотову, участвовать в этом спектакле. Женя рассказала своим адвокатам, что она не приглашала Зотову в спектакль, да та и не смогла бы в нем участвовать, потому что она из другого отряда.
Рассказ о спектакле к 9 Мая перешел в большую дискуссию о том, что в колонии можно, а что нельзя делать осужденным, а тем более политзаключенным. На это обратили внимание и сотрудники ИК-3, вспыхнул большой скандал.
Женя тогда объясняла, что хотела провести отдельное мероприятие — чтение семейных историй о войне, но на то, чтобы сделать это хорошо, у нее не оказалось времени, и она решила отложить спектакль на следующий год. Казалось бы, инцидент исчерпан.
Но в июне администрация колонии запретила Беркович ставить какие-либо спектакли и кому-то в подобной деятельности помогать. И записи в телеграм-канале стали появляться все реже.
Вероятно, это тоже было запрещено, хотя все Женины письма, которые там ранее публиковались, были отправлены по почте и прочитаны цензором. Последняя запись в «Берконовости» датирована 14 ноября 2025 года. Женя передает всем привет, просит за нее не волноваться, единственное, что ее тревожит, — отсутствие звонков, она не может позвонить ни детям, ни бабушке и очень за них беспокоится.
Почти без связи с близкими
Эта запись тогда особой тревоги не вызвала, но, как выяснилось сейчас из рассказа Жениной мамы Елены Эфрос, которая в январе побывала у дочери на свидании, и из Жениного письма подруге Катерине Гордеевой*, в последние месяцы в ИК-3 ситуация со звонками осужденных сильно изменилась: они могут звонить только раз в месяц по 15 минут. Почему? Ведь раньше они звонили каждую неделю. Между тем в статье 92 УИК четко написано:
«Осужденным к лишению свободы предоставляется право на телефонные разговоры. При отсутствии технических возможностей администрацией исправительного учреждения количество телефонных разговоров может быть ограничено до 12 в год. Продолжительность каждого разговора не должна превышать 15 минут».
В марте 2025 года на телеканале «Россия 24» вышел документальный фильм «Закладчицы», который снимался в ИК-3. В этом фильме начальник колонии Анна Хрусталева показывает автору фильма Эдуарду Петрову зеленый телефон-автомат и объясняет, что такой телефон находится в каждом отряде и осужденные могут по нему звонить. Что изменилось с тех пор? Телефоны сломались?
На то, что количество звонков резко сократилось и можно звонить только раз в месяц (а если абонент не подошел к телефону, то звонок пропал, и надо снова ждать своей очереди месяц), жалуется не только Женя Беркович, но и родственники других заключенных. Известно, что лишний телефонный звонок в этой колонии дают как бонус. Вот, например, отряд выиграл в конкурсе «Калина Красная» — осужденным из этого отряда положен лишний звонок. А если будешь жаловаться на невозможность звонить домой так часто, как раньше, тебя вообще лишат звонков. Вот никто публично и не жалуется.
Если верить фильму Эдуарда Петрова, то в ИК-3, численность контингента которой не афишируется, сидит несколько сотен женщин, осужденных за закладку наркотических веществ. Об этом в фильме говорит и начальница колонии Анна Хрусталева. Эдуард Петров ее спрашивает, можно ли назвать ИК-3 колонией закладчиц, и его собеседница, чуть улыбнувшись, соглашается: «Есть такое».
Она говорит, что больше всего у них осужденных по 228-й статье УК (сбыт наркотических средств), но есть женщины, которые сидят за убийства, кражи, грабеж. Типичная российская колония.
«Пока я ехала по этапу в колонию, наслушалась много чего про разные зоны, — вспоминает Валя Н., бывшая заключенная ИК-3, — а когда говорила, что еду в Кострому, мне объясняли, что мне очень повезло. ИК-3 в Прибрежном по сравнению с другими зонами считалась неплохой, там не было так называемого режима, то есть постоянного контроля, да и питание там было офигенное».
Валя считает, что ситуация в колонии резко изменилась после того, как по телевидению показали фильм «Закладчицы». Самые впечатляющие кадры этой картины: большая толпа женщин в зеленых и серых телогрейках колонной движется по зоне, идет из промзоны в столовую или из бараков в промзону, украшенную транспарантом, который, вероятно, должен мотивировать женщин на работу: «Только желание и труд приведут тебя к успеху». Это очень грустное и тяжелое зрелище. Женщины не улыбаются, они опускают глаза, стараясь укрыться от камеры. А ты смотришь на них — и невольно тебе передается их отчаяние и тоска.
Бывшая осужденная Валя Н. говорит, что во время съемок фильма осужденным запретили разговаривать и на улице, и в столовой, а потом этот запрет сохранился, колония стала «режимной».
Страх перед «политическими»
Есть и другое мнение: ужесточение в ИК-3 началось, когда туда стали приезжать заключенные по так называемым политическим статьям. Приехала Валерия Зотова, осужденная за попытку подрыва пункта помощи мобилизованным, потом режиссер Женя Беркович (осужденная за «оправдание терроризма», которое обнаружили в спектакле «Финист Ясный Сокол»), в августе 2025 года в колонию этапировали двух медиков: педиатра Надежду Буянову и медсестру Ольгу Меньших (приговорены по статье о «фейках в отношении российских Вооруженных Сил»), совсем недавно в колонию привезли Антонину Фаворскую — журналистку, осужденную «за сотрудничество с экстремистской организацией». По слухам, в некогда вполне компактную ИК-3 продолжают везти новых арестанток. Число женских колоний для первоходов сокращается, в последние годы стало известно о закрытии как минимум двух колоний: одной — в Мордовии, другой (совсем недавно) — в Нижегородской области.
Вероятно, для администрации ИК-3 и в целом для руководства Костромской УФСИН увеличение нагрузки на колонию, да еще приезд непривычного контингента с «политическими» статьями — своеобразный вызов. За этими осужденными нужен особый контроль, в колонию уже приезжали сотрудники центра «Э», могут приехать и из ФСБ. Таков порядок —
система боится, что «политические» могут негативно повлиять на других заключенных. Когда это возможно, «политических» стараются изолировать.
Так, фигурантка Pussy Riot** Маша Алехина провела в одиночке почти весь срок, Владимир Кара-Мурза* около года просидел в ПКТ, в первый же день в колонии ему объяснили, что в «общую массу» его не выведут.
Впрочем, никаких предпосылок к тому, что несколько «политических» в ИК-3 собираются повлиять на остальных осужденных, нет и быть не может. Это ведь не профессиональные правозащитницы и диссидентки советского времени, которые в женском политическом лагере в конце 70-х жаловались на любое нарушение своих прав. Новые «политические» в основном сидят за выражение своего мнения к СВО, отличного от официально принятого в России. Так что, похоже, в ИК-3 превентивно «закрутили гайки» — что называется, перестарались.
Могу представить, с каким удивлением сотрудники колонии читают приговоры вновь прибывших осужденных, пытаясь понять, за что пенсионерке-педиатру Надежде Буяновой «влепили» шесть лет колонии, а интеллигентную медсестру Ольгу Меньших, цитирующую наизусть Мандельштама, Бродского и Пастернака, посадили на восемь. Неужели охранники с удовольствием шмонают и отбирают блокноты у маленькой, похожей на девочку Жени Беркович, которая могла бы подарить радость всей колонии, если бы ей не запретили ставить спектакли и концерты?
Вязаные носки на руках вместо варежек
«Колония переполнена. Бараки заселены на 120%. Ночью в двухэтажных помещениях нечем дышать — люди живут в состоянии «газовой камеры». Личного пространства нет совсем. Все помещения, где раньше был досуг, теперь забиты кроватями вновь прибывших. На утреннее умывание — всего 20 секунд» — это описание колонии из телеграм-канала «Свободу Надежде Буяновой».
Подчеркиваю: это пишут не осужденные женщины, а их знакомые или родственники. Осужденные боятся жаловаться, но те, кто их посещает в колонии, не могут больше скрывать правду о ненормальной ситуации. «Нам важно, чтобы об этих условиях знали. Это не просто трудности — это сознательное лишение людей базовых прав на здоровье, тепло и человеческое обращение» — еще одна цитата из телеграм-канала.
«Связь почти отрезана: всего один звонок домой в месяц. Если не дозвонился — попытка сгорает. Работы нет, швейных машинок нет. Сотни людей заперты в тесноте без дела, что превращает жизнь в «отупение». Даже библиотека закрыта для пополнения.
В колонии вспышка инфекции (похоже на ротавирус) — болеет 10% заключенных, люди падают в обморок. Но чтобы попасть к врачу, нужно стоять в очереди на морозе без гарантии приема. (…) Лекарств нет, стационара нет. Лежать днем запрещено всем — и больным, и пенсионерам. Администрация вводит абсурдные запреты. В такие холода запретили вязаные варежки. Женщины вынуждены надевать на руки носки, чтобы не отморозить пальцы. Мяса в рационе нет совсем. То, чем кормят сейчас, заключенные называют противным куриным киселем. В столовой царит полная антисанитария».
Запрет на книги
В фильме на канале «Россия 24» Эдуард Петров с удовольствием показывает библиотеку колонии, в которой работает одна из героинь — девушка, осужденная за закладку наркотиков. Заметив на книжной полке сочинения Ленина, Петров не может скрыть своего удивления, что Владимира Ильича читают в колонии. Библиотекарша терпеливо объясняет, что многие осужденные интересуются исторической литературой, но читают не только Ленина. Какие еще книги спрашивают женщины, Петрова не интересует.
Между тем проблема с книгами в ИК-3 существует, и она очень серьезна. Уже несколько месяцев не принимают книги, и это прямое нарушение Уголовно-исполнительного кодекса. Впрочем, о том, что книги нельзя получать по почте не только от родственников, но и через интернет-магазины, пишут многие осужденные и из других колоний, в основном женщины.
Бывает так: в колонии присланные книги принимают, но кладут их в личные вещи заключенных, и они смогут их забрать только тогда, когда освободятся. Почему так происходит? Есть предположение, что не хватает сотрудников, которые могли бы оперативно просмотреть все эти книги и решить, нет ли в них чего-либо крамольного, а именно — пропаганды войны, разжигания национальной и религиозной вражды, культа насилия или жестокости, порнографии или пропаганды ЛГБТ***-сообщества. Книги должны пройти проверку на благонадежность. Поэтому в тех колониях, где запрещено получать книги, вероятно, решили, что лучше запретить, если невозможно проконтролировать.
По причине нехватки персонала, возможно, сократилось и количество звонков: ведь сотрудникам необходимо прослушивать разговоры заключенных, особенно «политических».
Бывшая осужденная Валя Н. говорила мне, что если чей-то разговор надо прослушать, то осужденную ведут в специальную комнату и при разговоре присутствует сотрудник ИК. Как в любой бюрократической системе, об услышанном разговоре сотрудник должен доложить начальству или тому, кому этот разговор интересен. Это дополнительная работа, на нее, вероятно, не хватает ни людей, ни времени.
То, что сейчас происходит в ИК-3, — вполне типичная картина для российских женских колоний. В фильме Эдуарда Петрова начальник УФСИН по Костромской области Андрей Виноградов объясняет: «Преступнику не должно нравиться в колонии. Он должен чувствовать себя под тотальным контролем». А автор фильма добавляет: «Колония существует более полувека. И тут всё всегда по закону. Но не стоит думать, что здесь дом отдыха для оступившихся». Да уж, вряд ли кто-то думает, что колония похожа на дом отдыха. Но система ФСИН — это система исполнения наказаний, а не система дополнительных наказаний. У ФСИН нет полномочий ужесточать приговор, вынесенный судом.
И если по закону положено получать книги — значит, нельзя их запрещать. Нельзя придумывать безумные правила: запрет ношения вязаных варежек, одна пара термобелья в год (а что надевать в двадцатиградусный мороз, если эта пара в стирке?)… Как 100 женщин могут помыться за 20 минут? Почему, если в отряде 60 человек, на всех не хватает табуреток? Почему в холодильниках не хватает места для продуктов, которые разрешено покупать или получать в передачах? Не значит ли это, что надо закупить еще холодильники? Или что колония должна отказаться принимать новых осужденных?
Сотрудники колонии всё это прекрасно понимают, но они «крепят» осужденных женщин и всю зону, потому что им, очевидно, дано такое указание. Колонию изучают под лупой вышестоящие инстанции, а ее сотрудники изучают тексты, написанные осужденной режиссеркой, забирают у нее все тетради и блокноты, опасаясь, что в них кроется «крамола», которую они должны ее «отловить» во что бы то ни стало.
«Режимная» мораль
«Мне не дают писать, — жалуется в письме мне Женя Беркович, — все записи изымают и обижаются. А я не умею писать про жизнь тюрьмы так, чтобы это было приятненько всем сотрудникам без исключения, я умею только реальную реальность фиксировать, а она ну разная…
К слову, тут есть сотрудники, про которых слова дурного не напишешь. Вполне себе замечательные люди. Им и обижаться не на что. Отсюда мораль: живи и работай так, чтобы всякие там ненормальные зэчки с большим опытом работы с документальными текстами ничего плохого про тебя написать не смогли. Но это мораль нам понятная, а есть другая мораль: забирайте все записи, блокноты и тетрадки, не возвращайте («изучаем»), а неуемной зэчке пишите рапорта, чтобы замолчала. Так и живем».
Вот и вопрос: где в, какой статье УИК написано, что можно забирать у заключенных личные тетрадки и блокноты и не возвращать? Нигде…
Человек, плохо знакомый с тюремной системой, прочтя все эти истории про «заморозки» в ИК-3, спросит: а почему эти женщины не возмущаются, не пишут в прокуратуру, не жалуются уполномоченному по правам человека, не идут с вопросами к начальнику колонии? Ответ прост: осужденные боятся, что ситуация может стать еще хуже — не дай бог, им вообще запретят звонки, не будут пропускать письма, посадят в ШИЗО за малейшую провинность. Ольгу Меньших уже в ШИЗО посадили, за что — неизвестно.
Вот и Женя Беркович терпела, не жаловалась, а теперь, видимо, уж совсем невмоготу стало. Елена Эфрос говорит, что ее мама очень страдает от того, что не может поговорить со своей внучкой.
Бабушка Жени пишет:
«Мне уже 92 года, я не знаю, сколько еще осталось и дождусь ли ее освобождения — очень бы хотелось, но сама понимаешь… Единственное, что в моем преклонном возрасте позволяет как-то держаться, — это редкие весточки от Жени, ее голос по телефону, ее интонации. Возможность поговорить, услышать друг друга — хотя бы изредка, но регулярно. Но в последнее время нас лишают и этой жалкой капли: звонков не бывает иногда по полтора месяца. Это воспринимается как новое жестокое наказание вдобавок к шестилетнему сроку — и для самой Жени, и для всех нас, кто ее любит и ждет! Я обращаюсь к тем, кто принял такое решение об ограничении звонков и у кого есть власть его отменить, — пожалуйста, прекратите это издевательство над людьми».
В других же колониях женщины продолжают звонить родным раз в неделю, есть видеозвонки. Что не так с ИК-3?
Быть может, уполномоченной по правам человека в России Татьяне Николаевне Москальковой стоило бы посетить эту колонию, поговорить с осужденными женщинами и разобраться в ситуации?
Женя Беркович подсчитала: сидеть ей осталось ровно половину срока. Это чуть меньше трех лет. Кто сможет выдержать такую невыносимую жизнь еще три года?