Original Material
Музей истории ГУЛАГа ликвидирован: что будет с памятью о репрессиях?
20 февраля 2026 года стало известно, что на месте московского Музея истории ГУЛАГа появится новый музей, посвященный геноциду советского народа во Второй мировой войне. Мы спросили у бывших сотрудников, исследователей и активистов, что значит ликвидация музея для сохранения памяти о жертвах репрессий и какие последствия это может иметь для общества и региональных инициатив.
Самодельная кукла из фондов Музея истории ГУЛАГа, 1940-е — конец 1980-х годов © Государственный Музей истории ГУЛАГа
В ноябре 2024 года московский Музей истории ГУЛАГа был закрыт «из-за несоблюдения техники пожарной безопасности», а спустя два месяца стало известно об увольнении директора Романа Романова, руководившего музеем с 2012 года.
На место Романова назначили директора Музея Москвы Анну Трапкову. В это время команда музея продолжала непубличную работу: вела научно-исследовательскую и фондовую деятельность, консультировала по восстановлению семейной истории, оказывала поддержку жертвам политических репрессий 1930–1950-х годов.
А 20 февраля 2026 года было объявлено о том, что в залах Музея истории ГУЛАГа откроется Музей памяти. На официальном сайте сказано, что «он будет посвящен памяти жертв геноцида советского народа. Экспозиция охватит все этапы военных преступлений нацистов в годы Великой Отечественной войны». Новым руководителем музея назначена Наталья Калашникова. Открытие запланировано на 22 июня 2026 года — в годовщину начала Великой Отечественной войны.
По словам Калашниковой, в музее появятся тематические инсталляции и интерактивные экспонаты — например, вагон для отправки людей в лагеря смерти, воссозданная комната жителя блокадного Ленинграда, а также весы из концлагеря, на которых взвешивали волосы узников перед продажей. «Одна из ключевых задач музея — сформировать у современного поколения стойкое неприятие нацизма в любых его проявлениях. Это особенно важно сейчас, когда реальных свидетелей тех страшных событий уже почти не осталось», — рассказала новый директор. «В лесах» поговорили с исследователями, активистами и бывшими сотрудниками Музея ГУЛАГа о том, что означает его закрытие и какая судьба ждет уникальные фонды, оказавшиеся невостребованными и даже «опасными» в современной России.
Владислав Стаф,
Что, на ваш взгляд, означает полная смена концепции музея — с памяти о жертвах политических репрессий на память о геноциде советского народа во время Второй мировой войны?
Мне трудно говорить о логике и целях [закрытия музея ГУЛАГа]. Последние годы в России появился новый нарратив о «геноциде советского народа во время Великой Отечественной войны». Прежде, насколько я знаю, такая формулировка не использовалась, а если и встречалась, то не была частью государственной исторической политики. Тем не менее, похожие идеи начали появляться еще в конце 2010-х годов — достаточно вспомнить незаконные раскопки Российского военно-исторического общества в урочище Сандармох, чтобы найти там расстрелянных финнами советских солдат во время финской оккупации Карелии. Или как в 2020 году в карельской деревне Ватнаволок открылся «музей-концлагерь», чтобы показать школьникам период оккупации и чтобы заниматься с детьми патриотическим воспитанием.
Раскопки Российского военно-исторического общества в урочище Сандармох, август 2018 года © Фонд Иофе
На что будет похож «Музей памяти» на месте уже бывшего Музея истории ГУЛАГа, пока неясно: никакой представленной концепций еще нет. Тем не менее, очевидно, что речь идет о замещении одного видения истории совершенно другим. Раньше можно было встретить частичное оправдание ГУЛАГа: «без ГУЛАГа нельзя было победить в войне» или «время было такое». Однако ликвидация Музея истории ГУЛАГа это не оправдание сталинского ГУЛАГа, а просто стирание памяти о трех десятилетиях советской лагерной системы, чтобы заместить ее памятью о преступлениях нацистов на оккупированных советских территориях. И это при том, что тема «геноцида советского народа» уже и так представлена в Москве и Московской области в ряде музеев и выставочных пространств от парка «Патриот» до ВДНХ.
Повлияет ли закрытие «центральной площадки» на региональные музеи?
Боюсь, что да. Уже в середине 2010-х было видно, насколько по-разному обстоят дела с мемориализацией советских репрессий в разных регионах России: так, в 2014 началась ликвидация музея Пермь-36, уже были проблемы у [региональных отделений] общества «Мемориал»*. И параллельно в 2015 году в Москве открыли в новом здании музей, рассказывающий о ГУЛАГе, с щедрым государственным финансированием. Музей был в какой-то степени «компромиссом», как можно безопасно говорить о ГУЛАГе в постсоветской России: в экспозиции не было раздела о позднесоветских лагерях, все заканчивалось смертью Сталина и ликвидацией ГУЛАГа. Тем не менее, в музей приходило много посетителей, проводились лекции, конференции, концерты и спектакли. В 2015 году на базе Музея появились и Фонд Памяти, и Ассоциация российских музеев памяти, в которую входили музеи из разных регионов России. Фонд Памяти организовывал выставки в региональных музеях, его сотрудники даже смогли выкупить все помещение музея «Следственная тюрьма НКВД» в Томске, чтобы расширить его территорию и сделать новую, более современную экспозицию. С 2020 года началась большая работа по изучению для дальнейшей музеефикации рудника Днепровский в Магаданской области. Теперь эти проекты едва ли смогут быть продолжены.
Мемориал
Международное общество «Мемориал» внесено Минюстом РФ в список иностранных агентов.
Музеефицированная тюремная камера в музее «Следственная тюрьма НКВД» в Томске © Фонд Памяти
Анонимный эксперт
Экспозиция нового музея будет строиться вокруг понятия «геноцида советского народа». Что оно означает?
Понятие «геноцид советского народа» не является научным, ведь не существовало единой политики тотального уничтожения в отношении всех граждан Советского Союза. Если мы говорим о Второй мировой войне, то Советский Союз стал, во-первых, пространством реализации общеевропейских практик уничтожения — в первую очередь евреев и синти и рома. Но здесь была и своя специфика: в отношении советских военнопленных, которые являются второй после евреев группой жертв по количеству уничтоженных. Это также оккупационный террор, который, впрочем, сопоставим с оккупационным террором в Польше или оккупированной Югославии (Сербии). Плюс трагедия остарбайтеров, но опять-таки остарбайтеры были на всех оккупированных территориях. Соответственно, концепция «геноцида советского народа» попросту стирает и отменяет все эти конкретные исторические явления. Это, несомненно, удобный политический конструкт, построенный на логике victimhood nationalism (национализма жертвы) — представлении о том, что Россия, как правопреемник СССР, всегда была жертвой чужих преступлений. Как много веков назад, так и в годы Второй мировой войны.
А еще тема «геноцида советского народа» позволяет избегать разговоров об ошибках и преступлениях сталинского руководства
Если та же блокада Ленинграда — это исключительно геноцид со стороны нацистов, то действия советского руководства Ленинграда в те годы уже не выглядят как преступная халатность или преступная политика по отношению к собственным гражданам.
Фрагмент старой экспозиции Музея истории ГУЛАГа © Государственный Музей истории ГУЛАГа
Александра Селиванова,
Какая судьба ждет экспозицию и фонды музея?
Никаких следов от старой экспозиции, коллекции и вообще темы музея, конечно же, не останется. У меня это вызывает ужас и очень серьезные опасения, хотя, казалось бы, коллекцию государственного музея выкинуть на помойку нельзя. Однако любой человек, работавший в музеях, понимает, что с коллекцией можно поступить так, что уже через несколько лет хранить будет нечего. И это особенно актуально для коллекции музея ГУЛАГа, которая состоит из очень хрупких предметов. Все они требуют особых условий хранения: например, вылепленные из хлебного мякиша скульптурки, сшитые из каких-то обрывков игрушки, очень ветхие письма и документы, рисунки. Все то, что так бережно хранили родственники и близкие репрессированных, и то, что они с надеждой и доверием передали в музей, будет сложено в коробки и отправлено в хранилище. И в каком виде и как это будет храниться, абсолютно непонятно. Я опасаюсь, что эти условия хранения будут такими, что эти вещи не доживут до момента, когда музей снова откроется — а в это я верю все-таки.
Это подрывает доверие к музею как институции?
Да, это серьезный удар по репутации государственного музея. Конечно, история XX века показывает нам, что никакие музеи не являются цитаделями памяти, коллекции продавались, перевозились и пропадали, но в обществе все же есть какое-то доверие к музеям: люди готовы передавать туда самое ценное, то, что хранилось десятилетиями дома. Даже среди моих коллег и друзей есть те, кто собирались что-то передать, подарить этому музею, но по той или иной причине не сложилось. И сейчас они этому рады. Конечно, остаются оцифрованные архивы, онлайн материалы, записанные интервью, сделанные карты, отснятые остатки лагерей, найденные захоронения и так далее. Это весь массив знаний, который был собран за последние десятилетия, и он уже никуда не денется. Однако распространение этого знания, место его обсуждения отсутствует. Обновленный музей откроется 22 июня, и я уверена, что уже с 1 сентября туда начнут активно водить школьников, которым будут рассказывать, как весь мир пытался уничтожить советский народ. Но ведь у нас уже очень много музеев про нацизм, преступления нацистов во время Великой Отечественной войны. А площадки, где можно узнать что-то о репрессиях, о депортациях в общем-то нет.
Фрагмент старой экспозиции Музея истории ГУЛАГа © Ярко. Студия светового дизайна
Оксана Матиевская,
Как закрытие государственного музея влияет на сохранение памяти о репрессиях в целом?
Фактическое закрытие Музея истории ГУЛАГа — это отказ от осмысления трагедии, произошедшей с нами, с нашим обществом. Деды воевали — но деды и сидели, и сажали тоже. Занимаясь «Последним адресом», мы ежедневно сталкиваемся с родными пострадавших от государственного террора и очень хорошо знаем, насколько чувствительна эта тема, как больно, когда справедливости невозможно добиться хотя бы символическим жестом. И как важна родственникам, коллегам, землякам память о людях, у которых нет даже могил. Но оказалось, что с трудной памятью, где не все «наши» оказываются героями, работать тяжело — гораздо проще иметь врага вовне.
Музей истории ГУЛАГа был единственным государственным музеем, посвященным теме репрессий. Закрывая его, государство демонстративно отказывается от изучения этой страницы истории.
Почему именно сейчас эта страница оказалась заклеенной, как страницы в архивных делах, стоит разобраться. Что хотят спрятать, почему?
Ответ на эти вопросы хотелось бы услышать от тех, кто принимал решение. Но с обществом отказываются говорить прямо. Увольняют одного директора, назначают другого, который руководит неработающим музеем, потом третьего — что за чехарда и с чем она связана? Эта непрозрачность — признак неуважения городских властей к гражданам. Есть вопрос и к Мосгордуме, которая в 2022 году, за два года до закрытия, наградила музей почетной грамотой за заслуги перед городским сообществом. Почему, имея особо отмеченные заслуги, музей оказался не нужен? Или эти знаки отличия не стоят ничего? Точно так же никто не получил ответ на вопрос, куда [в ноябре 2025 года] делся памятник жертвам политических репрессий из парка Музеон? Горожане перестают чувствовать хоть какую-то связь с городской властью, а власть, очевидно, не считает нужным вступать в диалог с теми, кто ее нанял управлять городом и кто ее содержит на свои налоги.
Памятник жертвам политических репрессий в Парке Искусств Музеон, 2010 год © Andreykor / WikiCommons
Бывший сотрудник музея
Насколько ожидаемой была новость о «переименовании» музея?
Я расстался с Музеем истории ГУЛАГа в 2020-м, но поддерживаю связь с коллегами и был в курсе ситуации достаточно долгое время. О том, что музей закроют или переделают, я догадывался очень давно. Если честно, удивление вызывало скорее то, что он проработал до конца 2024 года. Это было такое странное нарушение в системе, сингулярность. Там почти никогда не требовался эзопов язык, на котором мы часто говорим сейчас в публичном контексте. Там была какая-то научная честность исторического факта, который не требовалось окружать сценографией и «мультимедиа», но очень деликатно представлять.
Кажется ли вам, что теперь будущее памяти о репрессиях теперь за регионами и низовыми инициативами?
Я серьезно сомневаюсь, что в долгосрочной перспективе останутся какие-либо крупные институции, занимающиеся памятью о репрессиях, тем более государственные. Могу предположить, что у де-институализированных сообществ в регионах есть больше шансов выжить, просто потому что внимание к ним меньше.
Мне кажется, работа с памятью о репрессиях вообще маргинализуется, как это было в позднесоветский период. Это может стать странным, чудаческим увлечением, граничащим с незаконностью. Ведь музей в том числе решал очень важную задачу: помещал работу с памятью, размышление и разговор о ней в поле мейнстрима, разрешенной и даже поощряемой деятельности.
За годы работы вокруг музея сложилось сообщество — коллеги, исследователи, посетители, волонтеры. Это сообщество распалось или оно существует в каком-то другом виде?
С точки зрения сообщества, которое Музей истории ГУЛАГа взрастил, я могу сказать только про профессиональное, музейное. Тут родилась по-своему новая музейная школа: она сторонится провинциального копирования крупных иностранных студий, но и держится на расстоянии от посконных постсоветских музейных традиций. Многие сотрудники музея сейчас продолжают работать в других институциях, что лично меня очень радует и вдохновляет.
Сад Памяти во дворе Музея истории ГУЛАГа с репликой лагерной вышки © Государственный Музей истории ГУЛАГа
Бывший сотрудник музея
Была ли у вас надежда, что музей все-таки откроют после эпизода с несоблюдением техники пожарной безопасности?
Надежды, что Музей откроют, с самого начала не было. У меня было две теории о будущем музея. Первая как у Музея Маяковского в Москве — просто закроют экспозицию, но предметы из фондов будут выдавать другим, останется хоть какая-то научная работа. Хотя Музей Маяковского, судя по новостям, и правда скоро откроют. И второй вариант, который в итоге и был реализован, — как у музея блокады (тогда обороны) Ленинграда. Музей обороны Ленинграда был открыт в 1945 году, ликвидировали его во время Ленинградского дела. Несколько лет музей был просто закрыт для посетителей, а в 1952-м закрыт совсем. Память о блокаде тогда никому не была нужна. Открыли снова в 1990-е, когда стало можно заниматься трудным прошлым. Видимо, и с ГУЛАГом придется ждать до новой Перестройки.
Что вызывает самые большие опасения у вас в связи с закрытием Музея?
Последствия от закрытия музея глобальные. В музей приходили иностранцы, это же целая культура — приехать в новое место и сходить не только в национальный исторический и художественный музей, но и в музей памяти. Теперь эту историю просто никто не узнает. Были международные проекты, общение с музеями памяти в других странах. Из конкретных вещей опасения вызывают и люди, и коллекция. Уверена, что предметы из фондов мы не увидим — спрячут в хранение куда подальше. Людям, для которых важна эта тема, пойти уже некуда, экспозиций, выставок, спектаклей, лекций ждать не стоит. Будем, как и прошлые поколения, обсуждать на кухне, ну и в телеграме.
Верите ли вы, что память о репрессиях можно сохранить без государственных музеев?
Память всегда можно сохранить, она же как-то сохранялась до нашего времени, даже без интернета. Свидетелей нет, но есть видеоинтервью; предметы можно уничтожить, но цифровой след все равно останется, есть сканы документов, цифровые проекты. Я верю в частные инициативы. Пришло время выставок в квартирах и мастерских. Неравнодушные люди все равно будут исследовать и рассказывать.