Вокруг Мишина

Вышла книга Михаила Мишина «С кем себя и поздравляю»

В советские времена Мишина знали едва ли не все. Стоило включить телевизор, любимую народом «Вокруг смеха» или «Утреннюю почту»… Писатель-сатирик, он входил в дом, как долгожданный старый знакомый, ироничный, немного грустный. Говорил со зрителями про то, о чем говорили на кухнях: о засилье бюрократии, двойных стандартах, подменах.

Его тексты не могут устареть, потому что обращены не только на неубиваемый абсурд неубиваемой системы, но, прежде всего, на вечные человеческие слабости.

Его юмор особого окраса, он интеллектуален и философичен, но не в академическом смысле, а в экзистенциальном: заставляет смеяться — и тут же задуматься о собственной жизни. Спасительный в каком-то смысле юмор. Ведь его центральная идея просвечивает во всех его текстах: «Юмор — это инстинкт самосохранения человека. Способ самозащиты человека мыслящего. Многое можно обратить в шутку. И уже не так страшно, не так серьезно, не так больно».

Новая книга «С кем себя и поздравляю» — сборник мемуарных очерков, эссе и остроумных текстов, посвященных выдающимся современникам. Воспоминания о людях, с которыми довелось вместе работать, встречаться, общение с которыми стало для него бесценным жизненным опытом.

Не панегирики знаменитым современникам, скорее ностальгические эссе, в которых просматривается и беспощадная самоирония. В этой особой оптике юмор — способ приблизиться, а не дистанцироваться.

Среди главных встреч — с Райкиным. Известно, что Мишин писал для Аркадия Райкина — бога советской сатиры. Работа с Райкиным означала, что твои тексты услышит вся страна. Их сотрудничество — сложная история взаимного профессионального уважения, когда автор нашел идеального исполнителя для своих текстов, а артист с большой буквы — автора, способного говорить на его языке. Что не отменяло угроз недопонимания и обид. Мишин называет Аркадия Исааковича «августейшим воплощением артистизма». На сцене, разумеется. В жизни тот был тихим, влюбчивым, зависимым от чужого мнения, обидчивым. Ревнимым к чужому успеху. Но совершенно уникальным. Поэтому и слава его — ни с чем не сравнимая, неописуемая, сокрушительная. «Ты понимал, что перед тобой — гениальный артист и гениальный художник… И ты понимал, что даже если по существу, по логике ты прав, то его актерское могущество таково, что, может быть, оно важнее твоей вот этой конкретной небольшой правоты», — пишет Мишин.

К слову, о самоиронии. Он вспоминает, что Райкин с распростертыми объятиями его принял, позвал писать для него… как и многих других. А однажды даже согласился принять участие в вечере самого Мишина. И принял. Да так, что на следующий день звонили-поздравляли: «Говорят, ты вчера выступал на вечере Райкина?»

Главное в этой книжке — интонация человека, который обращается исключительно к тебе. Говорит тихо, но так, что слышно каждое слово. Выбирает для портретов неожиданные ракурсы, цепляя и приметы времени. Это крупные планы людей, которых словно видишь заново.

Вот — Юрий Никулин, излучавший иллюзию, будто он — как мы: «Буквально можно подойти и похлопать по плечу… Только он на арене, а мы — за барьером». А вот: «Почему я не влюбился в Марину Неелову, ведь при знакомстве нам было по 18 лет?» Он рассказывает с воодушевлением, как та летала по сцене на дипломном спектакле до такой степени, что грохнулась с этой самой сцены, а потом, нарушая законы физики, взмыла обратно… на сцену. Их дружба длиною в жизнь, совместные походы в театр, поиск пьесы для Нееловой… Что в принципе невозможно. И в силу ее характера, и проблем в самой современной драматургии.

Рассказывает, как он замечательно снимался у Эльдара Рязанов в эпизоде… который вырезали. Это он назвал Рязанова «художником эпохи застоя» и тут же сформулировал образ жизни художника в эпоху застоя: «Кто хочет — не может. Кто может — не хочет. Кто хочет и может — тому не дают».

Или как попытался сформулировать, в чем же была прижизненная легендарность тишайшего, даже несколько отрешенного Александра Володина — негромкая, но всеми слышимая осознаваемая легендарность.

Как при каждой встрече, Володин его не узнавал, а потом стеснялся этого. Ну как же он мог обознаться, ну какой Мишин — мастер по телевизорам?.. И потом снова то же самое.

Или гремел на фоне разноперого остроумия талант Михаила Жванецкого, «самого умного среди остроумных». Мишин определяет роль выдающегося, не всегда дооцененного автора: «Он был спасатель. Спасавший нас от нас, утолявший голод наших надежд».

В послании Жванецкому после его ухода — замечательные строки, словно продолжившие тот самый монолог Михаила Жванецого о ремонте:

«Мы не можем ничего прекратить, Миша.

Потому что не можем ничего начать.

Всё так же, всё там же, всё те же.

Всё, что казалось тупиком, им же и оказалось.

Ты бы не почувствовал разницы.

А мы чувствуем…

Так все-таки — как мы тут без тебя?

Три года даром не прошли, Миша, — сегодня тебе с нами было бы труднее.

Но нам с тобой было бы легче».

Он рассказывает — и это бесценно для новых поколений, — как Михаил Горбачев изумлял своим появлением на фоне «чугунных могильщиков капитализма» — «возникло даже подозрение, «что он живой». И про взаимоотношения президента с народом — снайперское наблюдение. Как прозябавшие «за бетонной стеной», когда она рухнула, заголосили хором «Гласность! Гор-би! Гор-би!» А потом те же, кого «пучило от благодарности», кипели от обиды. Воздавая ему по полной — еще более громогласно… Уже можно было.

Под обложкой одной книги — Герман и Ким, Полина Осетинская и Зиновий Гердт, Рост и Данелия, Таривердиев и Габриадзе, Горин, Жук, Миронов… Да, цвет нации. Увы, по большей части, озаряющие своим дарованием уже иные миры.

Но дело даже не в редком таланте, а во внутренней устойчивости, какие бы шторма ни происходили вовне. Как говорит Мишин: «Индивидуальность — это личный почерк жизни, который невозможно подделать, даже если очень стараться быть красивым». Это в полной мере относится к самому Михаилу Мишину, собравшему в одной книге главные события своей жизни: людей, с которыми не так страшно «оглядываться вперед».