Изменить не высказанное

Как методы изучения памяти становятся инструментами ее перепрограммирования

Эта публикация продолжает цикл статей социолога Алексея Семенова-Труайя о феномене коллективной памяти. (1 часть читайте здесь)

В архиве Мемориального музея «Возвращенные имена» хранится необычная папка. На обложке надпись: «Семейные интервью. Проект восстановления биографий репрессированных». Внутри — сотни часов записей разговоров с потомками жертв сталинских репрессий. Пожилые люди рассказывают о своих родителях, дедах, семейных легендах и замолчанных тайнах.

Проект начинался как чисто исследовательский. Сотрудники музея хотели понять, как семьи передают память о травматических событиях. Как работают механизмы забвения и припоминания. Какие истории выживают, а какие исчезают навсегда.

Прошло несколько лет. Методика работы с семейными нарративами, отработанная в «Возвращенных именах», стала использоваться совсем в других целях. Политтехнологи адаптировали ее для «коррекции исторического сознания» в регионах. То, что создавалось для сохранения памяти о жертвах, превратилось в технологию ее переформатирования.

Как это произошло? И почему методы изучения памяти так легко превращаются в методы воздействия на нее?

Великое превращение

История науки знает немало примеров неожиданных трансформаций. Альфред Нобель изобрел динамит для строительных работ — из него делали оружие. Интернет создавался для научной коммуникации — стал полем информационных войн. Социальные сети планировались как способ сближения людей — превратились в инструменты поляризации общества.

Но превращение методов изучения памяти в технологии ее управления имеет особую природу. Здесь нет внешнего «перепрофилирования» научных открытий. Трансформация заложена в самой логике исследования. Изучать память — значит понимать механизмы ее функционирования. Понимать механизмы — значит получать возможность ими управлять.

Это не случайность и не злой умысел. Это неизбежность, вытекающая из природы социального познания.

Анатомия семейной памяти

Возьмем биографический метод — самый человечный из всех инструментов изучения коллективной памяти. Исследователь приходит в дом, садится за кухонный стол, включает диктофон. Начинается неторопливый разговор о жизни.

«Расскажите о ваших родителях. Как они познакомились? Что помните о войне? О послевоенных годах? Как в семье относились к власти?»

Кажется — обычная беседа. Старшее поколение делится опытом с младшим. Исследователь выполняет благородную миссию: сохраняет уходящие воспоминания для потомков. Фиксирует живую историю, которая иначе исчезнет вместе с ее носителями.

На самом деле происходит нечто гораздо более сложное.

Исследователь изучает анатомию семейной памяти. Выясняет, как формируются нарративы о прошлом. Какие события семейной истории героизируются, какие замалчиваются, какие искажаются. По каким законам травматический опыт превращается в семейную легенду.

Марк Эдель, американский социолог, изучавший семейные истории выживших в Холокосте, открыл удивительную закономерность. Дети жертв геноцида знали о прошлом родителей гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Но знали они это не из прямых рассказов, а из намеков, недомолвок, семейных ритуалов. Травматическая память передавалась через молчание — особое, наполненное смыслом молчание.

В русских семьях, как показывает статья Анны Вичкитовой «Унаследованная тишина», действует похожий механизм. То, что определяет постсоветскую семейную память, — это не переданная травма, а травма непереданная. Не то, что рассказали, а то, о чем не сказали. Пустоты и пробелы, которые каждое поколение заполняет по-своему.

Технология молчания

Понимание этих механизмов открывает возможности для их использования. Если ты знаешь, как работает «наследуемое молчание», ты можешь создавать нужные виды молчания. Если понимаешь логику семейных нарративов, можешь влиять на их формирование.

Как это происходит на практике? Через изменение информационного фона, в котором существуют семьи.

Представьте: дед всю жизнь рассказывал внукам о войне определенным образом. Подчеркивал тяготы фронтовой жизни, потери, цену победы. Но постепенно в медиапространстве начинают доминировать другие акценты. Документальные фильмы фокусируются на героизме и величии. Книги — на мудрости командования. Публичные мероприятия — на праздничной стороне Победы.

Дед начинает ощущать диссонанс между своими воспоминаниями и общественными настроениями. Его версия войны кажется «неправильной», устаревшей, даже не patriotic. Постепенно он корректирует свои рассказы. Не потому, что изменились его воспоминания, а потому, что изменился контекст, в котором эти воспоминания озвучиваются.

Внуки получают уже «обновленную» версию семейной истории. На ее основе формируют свое понимание прошлого. И когда через тридцать лет их спрашивают о войне, они искренне рассказывают семейную историю, не подозревая, что она была деликатно отредактирована.

Семейная память корректируется в режиме реального времени. При этом люди не чувствуют внешнего принуждения. Им кажется, что они сами пересматривают свое отношение к прошлому в свете новых знаний.

Обратная инженерия смыслов

Еще более изощренную технологию представляет собой эволюция контент-анализа. Метод, созданный для понимания механизмов пропаганды, превратился в инструмент для ее создания.

Во время Второй мировой войны американский лингвист Гарольд Лассвелл изучал нацистскую риторику. Он хотел понять, как работает вражеская пропаганда. Какие слова, образы, эмоциональные приемы использует геббельсовская машина для воздействия на сознание. Анализировал тексты, подсчитывал частотность понятий, измерял эмоциональную нагруженность высказываний.

Лассвелл создал детальную карту нацистского дискурса. Показал, как через манипуляции с языком формируются манипуляции с сознанием. Его работа помогла союзникам создать эффективную контрпропаганду.

Но то, что работало против нацистов, оказалось применимым для любых целей. Понимание механизмов воздействия автоматически превращается в технологию воздействия. Метод исследования становится методом применения.

Современный контент-анализ в области исторической памяти работает как обратная инженерия общественного сознания. Процесс состоит из нескольких этапов, каждый из которых незаметно трансформирует изучение в управление.

• Этап первый: диагностика. Исследователи анализируют тысячи текстов — от академических статей до комментариев в интернете. Выявляют доминирующие образы прошлого. Измеряют их распространенность, эмоциональную окраску, связи между собой. Создают точную карту смыслового ландшафта.

Сталин в общественном сознании — тиран или эффективный руководитель? Репрессии — трагедия или необходимая мера? Коллективизация — модернизационный прорыв или насилие над крестьянством? Каждое из этих представлений имеет свою «географию» в информационном пространстве, свою интенсивность, свои опорные точки.

• Этап второй: моделирование. На основе диагностики создается модель информационной системы. Определяются точки максимального воздействия — где небольшие изменения в подаче информации могут привести к значительным сдвигам в общественном мнении. Выявляются слабые звенья в существующих нарративах и возможности для их укрепления или замещения.

• Этап третий: планирование. Разрабатывается стратегия постепенного изменения смыслового баланса. Не через прямую атаку на существующие представления — это вызвало бы сопротивление. А через создание альтернативных акцентов, новых контекстов, дополнительных смыслов.

• Этап четвертый: реализация. Систематическое воздействие на информационную среду. Изменение «фонового» дискурса через публикации, фильмы, образовательные программы, публичные мероприятия. Создание новых информационных поводов, которые естественным образом сдвигают общественное внимание в нужную сторону.

Эффект незаметности

Самое коварное в этой технологии — ее абсолютная незаметность для тех, на кого она воздействует. Люди не чувствуют принуждения. Не ощущают внешнего давления. Им кажется, что они сами пересматривают свое отношение к прошлому под влиянием новых фактов и аргументов.

Никто не заставляет думать по-другому. Просто постепенно меняется информационная среда, в которой происходит мышление. Если раньше, говоря о коллективизации, СМИ акцентировали раскулачивание и голод, а теперь акцентируют модернизацию деревни и рост сельскохозяйственного производства — люди естественным образом приходят к новым выводам.

При этом фактическая база может оставаться той же самой. Меняется не информация, а ее подача. Не факты, а их интерпретация. Не содержание, а контекст.

Мягкая сила нормализации

Третий инструмент трансформации — сравнительный анализ — превратился в технологию международного воздействия на политику памяти отдельных стран.

Логика кажется безупречно объективной. Изучаем опыт разных государств в работе с травматическим прошлым. Германия и денацификация. Франция и алжирская война. Испания и наследие франкизма. Южная Африка и апартеид. Создаем типологии успешных и неуспешных подходов. Выявляем закономерности и лучшие практики.

Но нейтрального сравнения не существует. Любая типология неизбежно создает иерархию. Одни модели начинают восприниматься как «правильные», другие — как «неправильные». Формируется глобальный стандарт «зрелого» отношения к прошлому.

Германия с ее покаянием за нацистские преступления становится эталоном. Страны Восточной Европы с их героизацией антикоммунистического сопротивления — примером «правильной» десоветизации. Россия с культом Великой Победы — образцом «застревания» в имперских фантазиях.

Академическая типология превращается в политический инструмент. «Цивилизованное» отношение к прошлому становится условием членства в международных организациях, получения экономической помощи, признания на международной арене.

Страны оказываются под давлением международного мнения. Им приходится корректировать свою политику памяти под внешние стандарты — или терпеть репутационные издержки.

Термодинамика трансформации

Каждый из методов изучения памяти, превращаясь в инструмент воздействия, меняет термодинамические параметры социальной системы.

Биографический метод, трансформируясь в технологию коррекции семейных нарративов, повышает температуру системы — люди начинают активнее обсуждать семейную историю. Но одновременно может снижать ее объем — если семейные рассказы унифицируются под воздействием общих стандартов «правильной» памяти.

Контент-анализ, превратившись в обратную инженерию сознания, позволяет точно регулировать давление в системе. Усиливать или ослаблять конфликтность дискуссий о прошлом. Создавать зоны консенсуса и зоны напряжения именно там, где это необходимо.

Сравнительный анализ, став инструментом мягкой силы, работает преимущественно с объемом системы — расширяет или сжимает спектр допустимых интерпретаций прошлого. Создает границы «нормальности» в историческом дискурсе.

Понимание термодинамических эффектов превращает изучение памяти в ее инженерию. Социальная наука становится социальной технологией. Диагностика трансформируется в терапию.

Случай Марии Степановой

Русская писательница Мария Степанова в романе «Памяти памяти. Романс» описала собственный опыт восстановления семейной истории. Ее семья, как и многие другие российские семьи, пострадала от «унаследованной тишины». Информация о предках была фрагментарной, противоречивой, зачастую недостоверной.

Степанова попыталась заполнить лакуны в семейной памяти. Изучала архивы, сопоставляла документы, восстанавливала контексты. Но чем глубже копала, тем больше обнаруживала пустот. Семейная история оказалась не столько утраченной, сколько сознательно стертой.

Тогда она прибегла к необычному методу.

Начала творчески реконструировать утраченное. Использовала воображение, эмпатию, художественную интуицию для воссоздания того, что не могло быть восстановлено документально.

Получился гибридный нарратив — частично основанный на фактах, частично на предположениях, частично на художественном вымысле. Это уже была не семейная история в строгом смысле слова, но и не чистая литература. Что-то промежуточное — попытка создать связную память там, где ее объективно не существовало.

Опыт Степановой иллюстрирует важную закономерность. Когда традиционные способы передачи памяти разрушены, люди вынуждены изобретать новые. Возникают гибридные формы — наполовину документальные, наполовину художественные. Наполовину индивидуальные, наполовину коллективные.

Эти формы особенно восприимчивы к внешнему воздействию. Поскольку они основаны не только на фактах, но и на интерпретациях, их легко корректировать через изменение интерпретационного контекста.

Этика превращения

Превращение методов изучения в методы воздействия ставит перед исследователями памяти острые этические вопросы.

Можно ли изучать семейные нарративы, зная, что это знание будет использовано для их коррекции? Этично ли анализировать механизмы формирования исторического сознания, понимая, что анализ станет основой для его программирования? Правильно ли сравнивать национальные модели работы с прошлым, осознавая, что сравнение превратится в инструмент политического давления?

Некоторые исследователи предлагают отказаться от изучения «опасных» тем. Наложить мораторий на исследования, результаты которых могут быть использованы для манипуляций. Сосредоточиться на «нейтральных» сюжетах, не имеющих политических импликаций.

Но такой подход означал бы капитуляцию науки перед политикой. Отказ от изучения самых важных и болезненных вопросов общественной жизни. Добровольное самоограничение познания ради сомнительной гарантии неиспользования знаний во вред.

Другие исследователи выбирают путь максимальной открытости. Публикуют не только результаты, но и методы своих исследований. Объясняют обществу, как работают технологии изучения и управления памятью. Превращают граждан из объектов воздействия в субъектов, способных это воздействие распознавать и ему противостоять.

Демократизация знания

Третий путь — демократизация самого процесса изучения памяти. Превращение граждан в соисследователей собственной коллективной памяти.

Если люди понимают, как работают семейные нарративы, они могут сознательно участвовать в их формировании. Если знают механизмы контент-анализа, могут критически анализировать информационное воздействие. Если понимают логику сравнительных исследований, могут сопротивляться попыткам навязывания чужих стандартов.

Монополия профессиональных исследователей на изучение памяти разрушается. Возникают краудсорсинговые проекты по сбору семейных историй. Гражданские инициативы по анализу медиадискурса. Общественные движения за право на альтернативные интерпретации прошлого.

Знание о механизмах функционирования коллективной памяти перестает быть привилегией узкого круга специалистов. Становится общественным достоянием. Инструментом не подчинения, а освобождения.

Неизбежность превращения

Трансформация методов изучения в методы воздействия неизбежна. Она заложена в самой природе социального познания. Понимание механизмов функционирования общества автоматически создает возможности для управления этими механизмами.

Но направление использования этих возможностей зависит от нас. Знание может служить подчинению или освобождению. Технология может быть инструментом контроля или инструментом эмансипации.

Превращение диагностики в терапию неостановимо. Вопрос в том, какого рода терапией мы хотим заниматься — лечением общества от критического мышления или лечением от манипуляций сознанием.

В следующей части нашего расследования мы увидим, как из арсенала трансформированных методов рождается принципиально новое явление — сценарий политики памяти. Как разрозненные техники воздействия объединяются в единую драматургическую структуру, превращающую управление коллективной памятью из хаотического процесса в точную науку.