Original Material
Зачем нас лишают свободного интернета
Потому что единое общество власти опасно, если оно пользуется не только государственными каналами связи и информации
Иллюстрация: Петр Саруханов / «Новая газета»
Вопрос об отключениях и ограничениях интернета, мобильной связи это вопрос о свободе. Он же — вопрос о власти, так как власть в здешнем ее понимании это свобода для неких «нас» и возможность ограничивать свободу для остальных.
Это ясно и тем, кто страдает от этих ограничений в интернете, и тем, кто их вводит. Настолько ясно, что словами это не называют. А мы называем.
Потому что это вопрос о том, что нам можно знать и что нам не разрешают знать, о чем можно говорить, о чем нам нельзя говорить. И с кем можно, с кем нельзя.
И тут вопрос из политического превращается в бытовой, в вопрос о возможности болтать по мобильнику с подругой или проверять, сделал ли сын уроки, или договариваться с партнером в бизнесе. А на деле это вопрос социальный и в этом смысле экзистенциальный. Ведь человек постольку человек, поскольку он общается с себе подобными. И общество — настолько общество, насколько в нем все общаются со всеми.
Потому на темы отключений и ограничений заговорили практически все. Даже среди самых пожилых, тех, кто в наименьшей степени включен в интернет-дела, большинство сказали, что это их волнует.
Отключения интернета через некоторое время перестанут быть горячей темой, ее сменят другие, еще более горячие. Но на начало апреля — эта тема достигла такой разогретости, что стали вспоминать события вроде монетизации льгот, увеличения возраста выхода на пенсию.
Манипуляции с интернетом оказываются в ряду тех действий власти, которые за время путинского правления спровоцировали самые сильные всплески недовольства больших категорий населения.
Ниже мы сообщим о количественных параметрах события. А пока еще несколько общих рассуждений. Единство в обществе — очень ценимая у нас вещь. К нему призывают все — и власти, и оппозиция (когда она была). Единство считают важным социальным фактором и социологи.
Но они предлагают видеть по меньшей мере два его типа. Один тип — единство всех в подчинении, поклонении одному центру. За счет этого центр может управлять этими «всеми». Сей вариант известен с древности. В нашей советской и постсоветской общественной жизни по такому типу была устроена не только система управления. Так работала пресса, потом радиовещание, а потом и наше телевидение, первые каналы которого давно охватывают практически все население.
И сегодня две его трети все еще заявляют, что именно из телевидения они узнают новости — и при этом в большинстве своем этим новостям и этому каналу доверяют. Телевещание, во всяком случае в той части, где сообщается государственно важное, направлено в одну сторону: от вещателя к зрителю. Связь от зрителей к вещателю, как и связь между зрителями, не предполагается. За этим стоит идея, что, если все в одно и то же время узнают нечто одно и то же важное, они будут едины в своей реакции на него. И именно в этом у нас принято видеть и единство, и сплоченность.
Но бывает единство, устроенное иначе. Люди общаются друг с другом, образуют семьи, круги, сообщества. Круги и объединения пересекаются, ведь человеку естественно, играя разные общественные роли, входить в разные сообщества. В эту сеть сплетаются отношения тех же самых «всех». Так из «населения» образуется «общество». Это единство тоже прочное, но не тем, что монолитное, а тем, что упругое, живучее.
На помощь этому непосредственному общению людей друг с другом в ХХ веке пришла телефония. Потом явился интернет. С объединением интернета и сотовой связи появилась огромная и мощная среда и текстового, и визуального, и звукового общения. И это стало буквально второй жизнью общества. А названные сети общения, сгустки организованности у нас в интернете стали возникать даже активнее, чем в жизни, или, как теперь говорят, в офлайне. Почему? А потому, что там была свобода. Ну может быть, точнее — воля, приволье. Читай, что захочешь, пиши, что хочешь, всем или кому хочешь. И объединяйся, с кем хочешь.
Между этими двумя типами общественной организации — по типу телевизора и по типу телефона/интернета — хотя они так или иначе присутствуют в любом обществе, может возникать антагонизм.
Когда большевиками-победителями закладывались самые первые основы нового государства, они старательно строили систему власти как централизованного управления и систему массовой коммуникации (тогда называлось — пропаганды) как параллельную ей. В ту пору это была единая газета («коллективный организатор» по Ленину). Они это начали делать с первых дней и с тех же первых дней начали уничтожать все другие общественные организации как политического, так и неполитического толка. Закрывали и любые издания — газеты, журналы. Они уничтожали не просто политических конкурентов — другие партии, но и социальных конкурентов, любых представителей другого типа социальной организации.
Все годы советской власти органы самым бдительным образом следили за тем, чтобы не дать появиться, а если появилось, то жестко ликвидировать все хоть отдаленно похожее на самостоятельную организацию в обществе. По себе знали: с чего бы там ни начинали, придут к тому, чтобы требовать свободу, а значит, оспаривать нашу власть.
И соответствующий страх глубоко пропитал общественное сознание. Люди сегодня готовы объединяться для какого-то общего дела, но оформлять это организационно — чтобы и дальше действовать сообща — не хотят. Да ну, зачем… Они не сознают, что от организационной формы их отталкивает этот внедренный в общество страх.
Был краткий период в конце 1980-х — начале 1990-х, когда у существенной части общества и вправду была некая лихость. С ее помощью этот страх преодолевался, возникали партии, союзы, новые журналы и газеты. (А также фирмы, компании, АО. Как, впрочем, и «бригады», «группировки», ОПГ.)
Описанный страх оставался в глубине. Но когда возник интернет как новая, вторая реальность, при этом реальность свободная, эти естественные для людей стремления действовать вместе там проявились во всей полноте. Там люди стали свободно объединяться в сообщества по самым разным поводам и признакам.
Когда только начинался новый строй в Новой России, меж политиков, а также меж публицистов и социологов шли разговоры насчет среднего класса и гражданского общества. Мы собирались стать приличной страной, и хотелось бы, чтобы у нас было и то, и другое.
Но наше социальное развитие пошло в основном не по тому типу. Много позже, и во многом именно в связи с интернетом (и, как ни странно, с ковидом), стал появляться, прежде всего в столицах и мегаполисах, род людей, относительно свободных и самостоятельных и свободно связанных в своих отношениях с другими. Наш зачаток среднего класса. И тогда же стало формироваться свободное же гражданское общество. Оно чувствовало себя свободным именно в интернете, пока он был пространством полной свободы. Изредка проявляло оно себя в офлайне: люди выходили на крупные митинги протеста, собирались в дружины помощи в очагах несчастья — при массовых пожарах, наводнениях.
Вертикально организованным властям такое всегда казалось опасным. Чего может захотеть и потребовать от них гражданское общество, выйдя из интернета на улицу, они увидели на примере событий в Турции и в странах Ближнего Востока, а затем совсем рядом — в Беларуси в 2020 году**. И начали делать выводы.
Вообще говоря, специальная военная операция, если вдуматься, была одним из них. И пусть это не было ее заявленной целью, но ее первым эффектом было сдувание с нашей социальной поверхности того, что было зачатком среднего класса. Весьма многие составлявшие его физические лица в два приема покинули Россию***.
Не раз и многими сказано, что цель разных мер, принимаемых российскими властями в интернете, это ограничение тех возможностей, в которых нуждается и которыми пользуется оставшаяся в России часть среднего класса и оставшиеся обрывки сетей гражданского общества.
Можно выразиться иначе:
принимаемые российскими властями в тех или иных целях ограничительные меры в интернете наиболее болезненно воспринимаются теми социальными категориями, которые ближе всего к принятым определениям среднего класса.
Вот три социальные группы среди опрашиваемых Левада-центром*:
-
предприниматели,
-
руководители,
-
специалисты.
Все они, по их заявлениям, нуждаются в интернете для работы. Интернет оказывается им нужнее, чем всем остальным, в 1,6 раза. (Среди крупных групп населения потребность в том, чтобы посредством интернета чувствовать себя «на связи с миром», выше всех у специалистов, то есть тех, на ком держатся наши наука, технология, производство.) И именно представители этой категории особо часто заявляли, что они сталкивались с ограничениями в мобильном интернете.
Наши опросы не охватывают высшие эшелоны власти, где принимают решения, социальные последствия которых мы рассматриваем. Но нижние и часть средних слоев бюрократии попадают в нашу выборку. И оказывается, что и они — пострадавшие от этих мер. Для их работы, а их работа — это руководить нами, интернет, по их ответам, нужней, чем всем. Он нужен для дела и бизнесменам, и специалистам. А вот голос учащейся молодежи: 81% заявили, что им нужен мобильный интернет для учебы, а с ним проблемы.
Все категории населения так или иначе проявили свое сожаление или негодование по поводу введенных ограничений. Столица, где наиболее высока концентрация наиболее активных пользователей, на первом же месте по выражению, скажем так, сожаления по поводу ограничений.
А что «простой народ»? Ему интернет нужен или нет? Среди рабочих 15% заявили, что нуждаются в нем для учебы, а половина — для работы. И среди жителей села 20% он нужен для учебы, более чем 30% — для работы и стольким же для того, чтобы там, в своем селе, «чувствовать себя на связи с миром».
Около 40% россиян заявляют, что они более всего доверяют новостям, которые показывает им телевидение. И мы привыкли считать: это значит, что ТВ монопольно владеет их сознанием. Но оказывается, что новости по интернету они смотрят точно с той же частотой (51% «практически каждый день и несколько раз в день»), что и новости по телевидению (50%).
А поэтому ограничения мобильного интернета неприятно затронули и их. А именно: среди тех, кто заявил о преимущественном доверии к новостям на ТВ, то есть среди наиболее лояльных граждан РФ, сталкивались с ограничениями в доступе к мобильному интернету 67%, а 55% сказали, что это «усложнило их жизнь».
При чем тут «жизнь»? А при том, что для большинства мобильный интернет является прежде всего средством «общения с близкими людьми». Он нужен для этого и 69% жителей села и 70% жителей крупных городов, не говоря о 76% москвичей. Он нужен для общения 77% начальников и 89% домохозяек. Словом, нужен всем. Всем, чтобы быть на связи со всеми. Эта связь и образует первичную ткань общества, о чем мы уже сказали.
Мы не хотели бы представлять дело так, что инициаторы ограничений имели в виду только лишить голоса нехороших блогеров, которые мутят народ, а сам народ просто попал под санкции заодно. Дело, кажется, обстоит более серьезно.
Мы, как и некоторые другие наблюдатели, предполагаем, что в замысле инициаторов стоит полная изоляция россиян от Мировой сети, создание так называемого суверенного интернета.
А таковой будет выполнять не только информационно-пропагандистские (плюс развлекательно-познавательные) функции, но также и обеспечит тотальный контроль за поведением всего населения. Опыт КНР показал, что это технически осуществимо.
Если и когда эта работа будет завершена, функции «общения с близкими людьми», вероятно, восстановятся. Большинству пользователей, наверное, будет не важно, что система будет вести полный учет: кто, с кем, когда и о чем… О «связи с миром» кто-то из привыкших к открытому миру будет тосковать, но насколько громко, мы не знаем.
Так что в будущем все или почти все, вероятно, успокоятся. Вероятно, надеясь на это, власть идет на эти, прямо скажем, весьма непопулярные меры. Но пока в публике явно преобладает негативное отношение к тому, что власть делает в интернете. Отвечая на вопрос «Как вы относитесь к тому, что Роскомнадзор блокирует работу мессенджеров телеграм и вотсап, объясняя это борьбой с мошенниками и террористами?», 36% сказали «поддерживаю», а абсолютное большинство в 55% — «не поддерживаю». Среди наиболее активных пользователей интернета реакция была еще резче. Среди молодых людей заявили «не поддерживаю» 75%, среди специалистов — 68%, среди начальников — 64%.