Как нам дается благодать

На российские экраны выходит «Грация» (Grazia) Паоло Соррентино — фильм Открытия Венецианского кинофестиваля

Паоло Соррентино после пышной барочности последних картин, в частности не слишком впечатлившей эстетской «Партенопы», возвращается к себе. К сосредоточенному медитативному повествованию, сущностным экзистенциальным вопросам, вписанным в человеческую историю. Он предлагает нам чувственное погружение в «высший мир» облаченных бременем власти, страшно далеких от народа. А оказывается, что это лишь повод поразмышлять о человеке вообще. При этом не забывает свой фирменный с дымкой юмор, который стирает весь пафос размышлений о бренности жизни и равенстве всех «рабов божьих на финишной прямой».

Его любимый актер — 66-летний Тони Сервилло, практически альтер эго режиссера, через его голос, замерший взгляд лучше всего передаются экрану мысли режиссера. На сей раз он играет Мариано де Сантиса, президента Итальянской Республики, преданного своей стране и переживающего последние месяцы правления. Его по-прежнему уважают за честность, умение держать дистанцию «власти» и в то же время демонстрировать сдержанную демократичность (в отличие от его конкурента на выборах экстремистского правого кандидата). В прошлом он — судья, отлично разбирается в крючкотворстве юриспруденции.

Среди достижений — написание свода законов объемом в 2000 страниц. Из тех приверженцев буквы конституционного права и закона, с которыми не договориться. За эту несговорчивость, неповоротливость даже его прозвали «железобетонной плитой». А еще он вдовец, тоскующий по жене.

В последние месяцы правления ему предстоит принять три знаковых решения: помиловать ли двух осужденных за убийство — женщину, убившую мужа, безнаказанно ее избивавшего, и сельского учителя, отправившего на тот свет потерявшуюся в деменции жену. А также подписать законопроект, горячо поддержанный его любимой дочерью и советницей, легализующий эвтаназию. Дочь-юрист Доротея (Анна Ферцетти) раздражает это затянувшееся сомнение. Мариано же мучительно пытается согласовать свою веру с выученной юридической основательностью и требованиями меняющегося мира. Возможно, он последний государственный служащий, пытающийся настолько досконально соотносить вопросы совести и государственной целесообразности.

Казнить нельзя помиловать. Не подписать — он мучитель страдающих в застенках, подписать — соучастник их преступления. Справедливость или милосердие?

Он словно завис в невесомости. Как космонавт, за которым он сейчас наблюдает. Это тихая кульминация картины. Президент-«железобетон» пытается через экран дотронуться до невесомой слезы, улетевшей с глаз астронавта, вращающегося вокруг земли. Столь же космически одинокого…

Его неожиданный интерес к хип-хопу, запутанные отношения со взрослыми детьми и близкие отношения с личным телохранителем Лабаро (Орландо Чинкве), который дает ему запрещенные сигареты. Частная жизнь отражается в государственной. Сюрреалистические, комедийные штрихи, прокалывают насквозь замкнутый шар закрытого «дворцового мира», впуская в него воздух.

Он сам — уходящая натура, свидетельствующая, что «горизонт приближается», окончание срока полномочий возвещает и конец жизни.

Но покой Мариано только снится. Все его «последние решения» лежат в области этики и морали. Поэтому и сомнение, нерешительность превращаются в процесс внутреннего поиска прощения, сочувствия, благодати — исцеляющей силы, «предназначенной для спасения, преображения души». Сомнение как внутренняя работа души.

В отличие предыдущих фильмов Соррентино о поживших политиках «Лоро» и «Изумительный», «Благодать» — кино не политическое, здесь главная сила не сарказм, направленный на аморальности власти, которая растлевает, а меланхолия и философия. Все подчинено сквозной мелодии экзистенциального одиночества третьего возраста. Но Соррентино иронично себя цитирует. В фильме есть одинокая вечерняя прогулка президента по улицам его любимого Рима в окружении охраны, которая отсылает к аналогичной прогулке Андреотти из «Изумительного».

Что может контролировать человек, пусть даже на самой вершине, — ни свою, ни чужую боль. Да и был ли он сам хозяином своей жизни, если про самого близкого человека — умершую жену — толком ничего не знает.

Поэтому ключевым для «Грации» становится философский вопрос «Кто хозяин наших дней?» (Who owns our days?).

Вопрос, отсылающий к библейской традиции (молитвы о Божьем водительстве), к проблеме свободы воли. Все «последние решения» президента глубоко взаимосвязаны. Размышляя о легализации эвтаназии и помиловании убийц, он спрашивает себя: имеет ли человек право распоряжаться жизнью и смертью? Или это исключительное право высшей силы?

Эти шесть месяцев перед уходом из дворца — его личное Чистилище. Прошлое — бремя, а будущее — пустота. Любопытнейший диалог (в духе «Молодого папы») президента и темнокожего понтифика на мотоцикле в белой рясе. Про закон о смерти и про свободу — в старости. В том числе от властной обузы.

Изображение выстроено в сочетании строгой геометрии и мягкой темной живописи, скульптурные символические мизансцены (среди них: загадочный и задумчивый президент один на мосту над Римом или на балконе дворца). Оператор — Дарья Д’Антонио, с ней Соррентино снимал «Партенопу» и «Руку бога».

Тони Сервилло — звезда «Великой красоты» здесь на своем месте. Эту сложнейшую роль они с режиссером-другом (это их седьмая совместная работа) с самого начала создавали вместе: минимум внешних проявлений (в отличие от Андреотти в «Изумительном» или «Берлускони» в «Лоро»).

Способность сохранить тихое изумление во взаимоотношениях с быстрым потоком жизни, вся глубина печали и страданий переданы лишь взглядом или улыбкой. За эту роль он удостоен Кубка Вольпи — за лучшую мужскую роль.

«Благодать» — высказывание одновременно скромное и грандиозное. Но хотелось бы знать, слышал ли Соррентино о Тютчеве и его эпохальных стихах, которые, кажется, он и «экранизировал»: «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется, — / И нам сочувствие дается, / Как нам дается благодать».