«Сашины Мыши». Отрывок из книги «на углу Незалежнасці» тони лашден

материал: тони лашден
иллюстрации: София Хананашвили

В апреле в издательстве «Мяне Няма» вышла книга «на углу Незалежнасці» тони лашден — беларуск:ой писатель:ницы и активист:ки, создатель:ницы лаборатории феминистского письма «Растяжение». Это сборник рассказов о повседневности, которая продолжается даже на фоне политических и экономических кризисов. тони работает с магией, мистикой и беларуским фольклором, но в этот раз добавляет к ним юмор. Публикуем отрывок из главы «Сашины Мыши», героиня которой переезжает из Минска в Киев накануне полномасштабного вторжения.

Не все арендодатели были готовы к квартирантам с мышами. Объездив около двадцати квартир, побывав на самых экстремальных остановках метро и четырежды опоздав на просмотры, Саша отчаялась.

В итоге она сняла дорогущую квартиру, чей хозяин был готов на любые уступки. Лишь бы только квартплата приходила вовремя. В двухкомнатных хоромах с лепниной на потолке Саша с удивлением осознала, что у них с мышами началась роскошная жизнь.

В огромной зале с хрустальной люстрой и дубовыми шкафами по периметру Сашин небольшой чемодан выглядел неуместно. Саша чувствовала себя так же неуместно. В новой квартире не было ни дурацких фотографий с друзьями, ни уродливого флисового покрывала с пантерой, ни привычных чашек, тапок, полотенец. Ничего своего не было, квартира была наполнена чужими вещами. Это чужое теснило Сашу к входной двери: «Пора и честь знать, в гостях хорошо, а дома лучше».

Саша купила торт «Київський», бутылку шампанского и пакет экологических семечек, для мышей. На ковре перед огромным телевизором она выпустила зверьков из контейнера, и они тут же пробрались к ней под байку.

Саша задумалась, а не заплакать ли ей, однако решила, что слёзы стоит поберечь.

*

Заселение в новую квартиру ознаменовало смену статуса Саши и мышей. Теперь они были жителями огромного города, в котором Саша никак не могла сориентироваться. Она опаздывала, всегда и везде, хотя выходила заранее. За полчаса, за час, за полтора — за сколько бы она не вышла, Саша всё равно попадала в пробку. Пробка неизменно перерастала в час пик, который спадал только ближе к ночи.

Этот невиданный масштаб, где «близко» значило «полчаса на общественном транспорте», налагал свои обязательства. Саша обращалась к мышам не иначе, как «Ваша мышиность» и «Ваше мышишиство». Просыпаясь в шесть, чтобы успеть по делам, она делала книксен перед временным террариумом и убегала искать деньги.

Прорехи в Сашином материальном благосостоянии обнаружились не сразу. Хозяйские сокровища в виде набора кастрюль и сервизов помогали залатать самые катастрофические бреши. Но у Саши не было подушки. У неё не было наволочки. У Саши не было сковороды. У Саши не было запасной зарядки для мобильного, и она крала изоленту с «Нової пошти», чтобы перемотать разорванный проводок.

Мама звонила через день и спрашивала, не нужны ли Саше деньги. Саша, само собой разумеется, отказывалась от денег. У неё всё было схвачено. Но, покупая люксовые мышиные корма, она постепенно перешла на двухразовое питание. А иногда спала большую часть субботы и воскресенья, чтобы сэкономить на завтраке и обеде — так получался бесплатный день.

Силы на новые впечатления закончились спустя пару недель. По ощущениям, за эти пару недель прошло пятнадцать лет, в течение которых Саша налаживала подобие прежней жизни. Она выходила на встречи с людьми, которые, тоже оказавшись в ситуации выбора: сидеть в Києві или сидеть в тюрьме — решили, что Київ — прекрасное место. Почему бы в нём и не пожить?

В компании этих людей Саша шла в кафе, которые чем-то напоминали кафе в Минске. Она пила обманчиво знакомый кофе, обсуждала обманчиво знакомые темы. После таких встреч она возвращалась домой и неподвижно лежала на полу, надеясь, что через паркет она телепортируется в свою минскую квартиру.

В моменты этого одиночества к Саше приходили мыши. Они устраивались рядом с её лицом. Саша выдыхала в мышей, единственных свидетелей минского рая, и вытирала ими слёзы. Мыши были не против. Они даже немножко попискивали, обозначая, что им нравится.

В Києві Саше не хотелось нового опыта. Ей хотелось привычного и знакомого. По вечерам Саша рассматривала цены на поезда в Минск, на самолёты в Минск, на маршрутки в Минск, на попутки в Минск. Потом закрывала ноутбук и смотрела в стену.

Саша врастала в Київ через силу. Она училась замечать приятное и реветь не так горестно, оттого что в магазине нет любимых сырков в зелёной обёртке с девочкой. Самым тяжёлым было привыкнуть к ощущению нереальности. Саша бредила, что её настоящая жизнь в Минске, оборвавшаяся из-за нелепой случайности, в любой момент начнётся снова. Нужно только очень сильно этого захотеть. Тогда зазор между полным, радостным существованием в Минске и этой не до конца проживаемой жизнью в Києві сомкнётся. И Саша опять почувствует, каково это, быть на своём месте.

*

В декабре, когда отовсюду стали много говорить про войну, Саша поняла, что это конец. Не для страны, нет. Для неё лично.

Разговоры о войне Сашу парализовали. Однако этот паралич затрагивал только её мысли. Руки и ноги продолжали делать свои дела, а вот разум Саши застывал. Саша не могла даже подумать, а что ей, собственно, предпринять. Мысли уплывали куда-то далеко. Как бы Саша ни старалась сфокусироваться на эвакуации, ей не удавалось создать хотя бы заметку на телефоне.

Война. Что значит «война?» Не может же «война» начаться прямо здесь и сейчас? Саша ходила за продуктами, накручивала круги по парку, выполняла базовые рабочие обязанности. Куда бы она ни приходила, она внимательно рассматривала каждое место, задаваясь вопросом, может ли здесь идти война. Может ли война идти в булочной с круассанами? Может ли война идти в независимом книжном? Может ли война идти в продуктовом? Саша успокаивала себя, что войны здесь быть не может, войны происходят в других местах, в другое время, с другими людьми.

Мама стала звонить чаще. Голосом человека, которому открылись тайны мировых заговоров, мама нашёптывала, что добром это всё не кончится. Саше нужно вернуться домой. Мама делилась последними новостями из вайбера и пересказывала, как соседка, у чьей сестры есть подруга, а у той — невестка, замужняя за подполковником, точно знала, что всё будет запланировано на 17 февраля.

Чтобы заткнуть поток паранойи, Саша громко отвечала: «Ага, мам, да, мам». И, положив трубку, комкала свитер и кричала в него, насколько хватало воздуха. От крика долго звенело в ушах.

Саша не знала, куда ей ехать и к кому. Возвращаться домой было нельзя. Визы у неё не было. Стран, куда её бы впустили без визы, было столько же, сколько у неё было мышей. Но что там делать? Как только Саша представляла, что это нужно будет снова упаковать вещи, уехать неизвестно куда, искать там новую квартиру, новую работу, а затем снова, на последнем издыхании, налаживать быт, покупать все эти одеяла и подушки, сковородки и дуршлаги — тут Саша становилась пунцовой от ненависти к сковородкам и дуршлагам, — то лучше никуда и не ехать. Умереть можно и в Києві.

К тому же, как ей вывезти мышей? Придётся умирать вместе с ними, ничего не поделаешь, такая горькая доля. Думая про мышей, Саша всегда начинала плакать. Она представляла, как малюсенькие беззащитные мыши прижмутся к ней, и таким трепещущим от страха клубком они втроём будут лежать в пустой ванне.

Чтобы совладать с этими мыслями, Саша шла к террариуму и трогала мышей. Мыши радостно пищали. Саша отвлекалась от планирования своей кончины под обломками дома и шла готовить ужин.

Мыши были сильнее смерти.

*

Ночью вторжения Саша была у подруги. Они сидели в темноте и тревожно обновляли ленту новостей. Время двигалось рывками. Пять минут, полчаса, снова пять минут. Саше удавалось прочесть только первые слова в подводках — строчки прыгали. Уже началось? А теперь? А теперь?

Измученная ночным бдением, Саша как будто ненадолго заснула. В беспокойном, неглубоком сне Саше снилось, как она бежит через лес. Подруга позвала её страшным, надломленным голосом: «Саша», — и сон разбился.

«Мы уезжаем. Прямо сейчас», — подруга резко встала и вытянула из-под дивана сумку. Она бросала туда всё, что видела, без разбора. Книги, ноутбук, тарелку с птичкой, две вилки. В движениях подруги не было ни капли деловитости. Растерянная и испуганная, она ходила из угла в угол.

«Я не могу, — Саша услышала собственный приглушённый голос, попыталась встать и села обратно из-за слабости. — Мне надо забрать мышей».

Подруга встала перед Сашей и наклонилась прямо к её лицу.

«Саша, какие мыши. Ехать нужно прямо сейчас, ты представляешь, что будет с утра? Все ломанутся, мы не сможем выехать из города».

Саша поднялась и повторила: «Я не могу ехать. Мне надо забрать мышей». Теперь её голос был твёрдым.

Она выбежала из подъезда.

Повсюду в домах вспыхивал свет. То ли люди собирались на работу, то ли тоже читали новости. Саша заставляла себя двигаться вперёд, не всматриваться в движение во дворах, не вчитываться в происходящее.

Саша думала о потерянном Минске, об оставленной семье и друзьях. О Києві, к которому она только привыкла. О знакомых и работе, которых предстоит покинуть. Об очередном витке вынужденных скитаний.

От бега рот обожгло металлическим привкусом. Не сбавляя скорости, Саша отплевалась. За поворотом улицы показался её дом, точно такой же, каким она оставила его вечером.

У Саши можно забрать близких и можно забрать её привычную жизнь. У неё можно забрать любимый город и все годы, проведённые там. У неё можно забрать последние силы.

Саша распахнула дверь квартиры и, услышав родное шебуршание мышей, вдруг успокоилась.

У Саши можно забрать всё, но не мышей.

Мышей она не отдаст никому.