Арцруни не терпит пустоты

Как один из самых редких музыкантов Армении меняет культурный код поколения. Очерк Евгении Енгибарян

С февраля по июнь 2026 года культурное поле Еревана украшено серией концертов одного из самых ярких его представителей. Композитор, аранжировщик, вокалист-баритон, гитарист, исследователь армянской музыкальной традиции, автор концептуальных проектов и последовательный апологет интеллектуального направления в современной армянской музыке Ваан Арцруни отмечает собственное 60-летие и одновременно 40-летие творческой деятельности.

Будучи тем редким музыкантом, чье творчество невозможно уместить в один жанр или дать ему короткое определение, Арцруни дает за эти месяцы шесть разноплановых концертов с несколькими составами: духовная музыка, камерная, симфоническая, инструментальная, прогрессивная, песни. Главный концерт состоится в Оперном театре 11 мая. На нем прозвучат самые разные произведения и в завершение — симфонические, включая симфорок, которые будут исполнены вместе с симфоническим оркестром Академического театра оперы и балета.

Итог 40-летней творческой деятельности весьма внушителен и представлен пятнадцатью CD-альбомами и DVD, саундтреками к двадцати одному документальному, шести анимационным и трем художественным фильмам, музыкой к девяти театральным постановкам и балетному спектаклю, музыкальным оформлением ряда перформансов и арт-акций, песенными циклами «Комитас. Десять откровений» и «Маштоц. Священные жемчужины», циклом на стихи Размика Давояна, циклом инструментальных пьес, электронно-симфонической сюитой Ethnophonica, концертным проектом «Арцруни» в жанре прогрессивной музыки, инструментальным «Трио Нуово», большим циклом камерных инструментальных сочинений и обработок музыки древнехристианского Востока, множеством наград, полученных в Армении и за рубежом. И, конечно же, этот список не полон.

16 марта в одном из концертных помещений Филармонии юбиляр выступал в составе трио (гитара, флейта и клавиши) с песенной и инструментальной программой. В небольшом зале в уютной камерной атмосфере музыка звучала как живой диалог, где каждый исполнитель был одновременно частью целого и самостоятельным голосом. Трио с подобным уровнем тонкости и виртуозности — явление, способное украсить не только армянское культурное пространство. Звучали песни Ваана Арцруни на стихи поэта Размика Давояна и на свои собственные.

«Я писал песни на стихи Давояна, потому что это редкий поэт по содержанию своих текстов и их музыкальности, — скажет позже Ваан.

— Мне и сочинять ничего не приходилось, поскольку эта музыкальность заложена в его стихотворной форме. У него невероятная форма владения словом. Еще Комитас писал, что весь армянский мелос возник из структуры языка и из интонирования армянской речи.

Действительно, и Давоян это доказал, армянская мелодика в песне строится точно так же, как если вы прочтете стихотворение — диаграмма будет такая же, как в песне. В жанровом смысле тут есть и джазовая форма, и форма романса, и роковая форма. Его поэзия позволяет творчески проявить себя во всех формах. И, безусловно, ее смысловая насыщенность. На стихи Давояна писали музыку многие композиторы — из современной армянской поэзии других таких примеров нет».

«Тексты песен, которые исполняет Ваан, очень глубокие, философские, они вызывают разные эмоции, они заставляют задуматься, ассоциируются с чем-то своим, очень личным. Я хожу на его концерты с 2000-х годов. Казалось бы, я многое не раз слышала, но каждый раз оно воспринимается по-своему, вызывая новые переживания. На прошлом концерте я плакала, не понимая почему. Вот так меня затрагивает его музыка», — поделилась после концерта ереванка Ася Подпомогова. А Анна Мурадян, в отличие от Аси, увидела живое выступление Арцруни в первый раз: «Конечно же, я знаю его музыку и песни, но на концерт пришла впервые. Каждый раз, слушая эти песни, открываешь новые нотки, причем не только в музыке, но и в текстах, испытываешь новые эмоции, видишь новые краски. В них кроется невероятная любовь — не наигранная, а очень искренняя.

В этих песнях звучит любовь к Армении и настоящий, глубоко сидящий патриотизм. У каждого слушателя наверняка возникают свои очень личные ассоциации, воспоминания. Впечатление, что Ваан поет о каждом из нас и для каждого из нас».

Действительно, музыка Арцруни воздействует адресно и работает с глубинными слоями переживания и памяти.

«Прадеду было бы приятно узнать о таком развороте»

В тот вечер музыкант вышел на сцену в примечательном свитшоте с принтом эмблемы рода своих предков: два орла, стоящих друг напротив друга, держат в клювах одно кольцо. Ваан происходит из знатного рода Арцруни — правящей династии Васпуракана, столицей которого был город Ван. В 1830 году, после прихода в регион Российской империи, его прапрапрадед с двумя братьями организовали переселение армянских семей из Баязета на территорию Восточной Армении и на месте разоренного и разрушенного поселения Гавар, где армяне жили до насильственного переселения их шахом Аббасом вглубь Персидской империи в начале XVII века, основали поселение Нор-Баязет (ныне город Гавар — административный центр марза Гегаркуник). В апреле 2025 года в Гаваре был установлен памятник предкам Ваана — основателям современного города, а также села Еленовка (ныне город Севан) и трех десятков других поселений. Так армяне вернулись в окрестности Севана. Позже часть семьи переселилась в Тифлис, а один из прапрадедов стал его первым градоначальником.

«В годы Первой республики мой прадед, Ваан Арцруни, в честь которого меня назвали, получив европейское образование, вернулся в Восточную Армению, был председателем Красного Креста, главным санитарным инспектором Святого Эчмиадзина. После советизации Армении он со своими соратниками заложил основы просвещения в республике, создал медицинский факультет Народного (позже — Государственного) университета, а затем, до конца своих дней, руководил кафедрой нормальной анатомии Ереванского медицинского института. Сейчас я живу в доме 1927 года постройки, это был один из первых кооперативных домов, где жили представители научной и культурной элиты. В 1937–1938 гг. в многоквартирном доме остались три семьи — остальные были либо расстреляны, либо высланы в Сибирь.

Репрессии затронули и семью прадеда: бабушку с «классическим» обвинением в антисоветской деятельности забрали в НКВД, а 10-летнюю маму отправили в приют для детей «врагов народа». Клеймо «нелояльной к советской власти» она носила с гордостью до конца жизни»,

— рассказывает музыкант.

Через два поколения Ваан решил продолжить медицинскую линию, пойти по стопам прадеда. Он окончил мединститут со специализацией «общая терапия», но страсть к музыке сделала свое дело: одновременно с поступлением в ординатуру он поступил в консерваторию, по окончании которой, уже в независимой Армении, отслужил в армии врачом-офицером и в медицину больше не вернулся. «Судьба удивительным образом развернулась, когда в 2018 году меня пригласили в Попечительский совет Ереванского государственного медицинского университета, а вскоре избрали его председателем. Возможно, прадеду было бы приятно узнать о таком развороте», — говорит Арцруни.

По словам Ваана, гитару он взял в руки под влиянием «Битлз», освоив инструмент самостоятельно, но в профессиональную музыку пришел через хор. «Это было в 1980-е годы, и армянская духовная музыка фактически была под запретом. В Ереване тогда создался неофициальный мужской хор «Нарек»: петь литургию Комитаса и средневековые шараканы приходили академики, ученые, рабочие, студенты — самые разные люди. Руководил хором профессиональный певец Мкртыч Мкртчян. Я пропел там шесть лет. Хор стал моим университетом, где мне открылся доступ к армянской духовной музыке. В то время эта музыка не исполнялась, ею занимался лишь узкий круг музыковедов. Через духовную музыку у меня открылся интерес к академической, классической музыке, и следующий мой шаг был само собой разумеющимся: я поступил в консерваторию на вокальное отделение. Мне очень повезло с преподавателем — у меня было пять лет занятий и общения с выдающейся Гоар Гаспарян».

В 1983 году молодого Ваана заметил Артур Месчян и предложил присоединиться к его концертам. Позже они сотрудничали вплоть до окончания концертной деятельности Месчяна в 2009 году. Ездили в гастрольные туры — по Армении, России, Америке. В США отыграли концерт «Месчян и друзья» в знаменитом зале «Кодак».

«После армии у меня возникло два концертных проекта: проект камерной музыки, связанный с циклом стихов Комитаса, и проект инструментальной рок-музыки. За два-три года, к 2000-му, я записал два альбома. Концертная запись альбома CRUZAID попала на французский лейбл Musea Records — самый крупный в Европе, который популяризирует прогрессивную музыку. Они прислали письмо с предложением выпустить мой живой концерт. Было очень много положительной критики от европейского музыкального прог-сообщества. Так что мы не самоназванный прогрессивный состав, а нас так восприняли. После нам предложили сделать студийный вариант, который вышел в 2002 году, а в 2003-м вошел в десятку лучших европейских альбомов прогрессивной музыки. С тех пор наш прог-проект продолжается. В прошлом году мы отметили тремя концертами его 25-летие. Наша публика — от 13-летних подростков до 80-летних стариков. Первое исполнение моих симфороковых произведений было с филармоническим оркестром в 2000 году. Три моих произведения прозвучали на большом концерте, который назывался «Дух Армении». Это было впервые, когда в Армении прозвучал симфонический рок», — вспоминает Ваан.

«Это Комитас меня выбрал»

Рок-проекты Арцруни сохраняют ту же интеллектуальную и культурную глубину, что и другие работы. А путь к проектам армянской духовной музыки прошел не столько через хор «Нарек», сколько через… ассирийцев.

«В конце 1990-х возникла идея показать, что ассирийцы во всем мире живут одним культурным алгоритмом, что это общность, которая базируется на своих уникальных культурных ценностях. Несколько лет подряд я сотрудничал с ассирийкой Линой Якубовой. Будучи востоковедом и продюсером, она задалась целью снять ряд документальных фильмов об ассирийцах, которые живут в разных странах. Я работал с музыкальным материалом, писал музыку к 12 сериям, занимался обработкой ассирийской духовной музыки, — рассказывает Ваан. — В Иране, в районе озера Урмия, в одноименном городе живет древнейшая христианская община Ассирийской церкви Востока, существующая аж с I века. Местные священники там пели литургическую музыку, которая все эти века передавалась изустно — никакой нотной записи не было. Понятно, что в течение многих столетий были некие трансформации этих песнопений, но тот вариант, который я услышал в записи, был наиболее близок к первоначальному. Я предложил записать всю литургию и чины и в дальнейшем издать как нотный материал, сделав это на серьезном научном уровне. После того как я получил благословение ассирийского католикоса-патриарха Мар Динхи IV, мы пригласили двух священников и записали шесть часов материала. В 2011 году в Штатах был издан альбом из трех дисков: один — оригинальная запись всего уникального материала и два диска — фрагменты литургии и чинов в моей обработке для симфонического оркестра и хора, с этническими восточными инструментами.

Стояла задача вывести эту музыку с «закрытой» территории богослужений и сделать ее доступной для мира, ведь сегодняшнему слушателю легче воспринимать архаичные музыкальные формы именно в обработке.

Сейчас каждый год со своим детским хором наши армянские ассирийцы записывают песнопения, которые я обрабатываю. В прошлом году на общеассирийском международном конкурсе детских хоров хор из Армении занял первое место. Это предмет гордости и для них, и для меня». После того опыта у Ваана открылся интерес к обработке раннехристианской музыки не только ассирийцев и арабов, но и, конечно, армян.

На вопрос «Почему вы выбрали Комитаса?» Арцруни отвечает: «Это он скорее меня выбрал. В 1969 году, в год столетия Комитаса (мне было 4 года), издали сборник его стихов, который, разумеется, появился у нас дома. В 16 лет я написал на один из этих стихов музыку, впоследствии тоже продолжал это делать, и к 36 годам я понял, что цикл песен на 10 стихотворений нашел свою законченную форму. В 2002 году мне удалось издать альбом, который я назвал «Комитас. Десять откровений».

Ваан продолжает говорить о Комитасе: «Он родился в Кютахье (арм. — Кутина) — городе, где, кроме как у себя дома, армянам было запрещено разговаривать на армянском языке. И на этом фоне 14-летний турецкоязычный мальчик Согомон вдруг открывает в себе призвание служить армянской музыке. Комитас обработал монодическую (одноголосную) армянскую музыку и придал ей полифоническое, академическое звучание. Он вывел духовную музыку за пределы церкви. Полифонизировал вокальную духовную и секулярную музыку, обработал для голоса и фортепиано 52 песни и записал несколько тысяч песен, которые благодаря ему дошли до нас. Помимо того, он очистил армянскую музыку от чуждых ей азиатских и восточных мелизмов. Вся основа нашего музыкального наследия — это труд жизни Комитаса».

Согласно устоявшейся версии, Комитас, после того что ему пришлось увидеть и пережить в 1915 году, лишился рассудка, и его считали психически больным. Ваан опровергает эту версию: «После серьезных исследований, проведенных американским психиатром, доктором наук Ритой Сулахян-Куюмджян, которая написала монографию по болезни Комитаса, сегодня совершенно определенно поставлен его диагноз: посттравматический невроз, или ПТСР. В те времена о неврозах ничего не знали, и его состояние трактовалось как душевная болезнь. К тому же в то время бытовало мнение, что творческим людям, страдающим этим недугом, запрещается заниматься творчеством, что при неврозе лишь усугубляло состояние пациента. Напротив, ему необходима была социальная среда и занятие привычным делом. С 1916 года он находился во Франции, в пансионате для душевнобольных, где ему запрещали заниматься музыкой — у него не было возможности играть на инструменте и записывать музыку, и так до конца его жизни, до 1935 года. В этих условиях он не мог выполнять свою миссию. Кроме того, в Константинополе был утрачен весь его архив — колоссальное количество материалов, которые он собирал всю жизнь. Архив был арестован турецкими властями, и его судьба по сей день неизвестна».

«Только художник, обладающий множеством достоинств, может приблизиться к искусству Комитаса и взаимодействовать с ним»,

— говорил о Ваане автор памятника Комитасу в Детройте, скульптор Арто Чакмакчян, который блестяще оформил альбом «Десять откровений». К слову, в 2004 году Арцруни сам издал книгу поэзии Комитаса, куда вошли стихи, новонайденные относительно прежнего издания 1969 года.

Спустя несколько лет появились «Святые жемчужины» — шараканы Маштоца. «До нас дошло всего 11 шараканов — первых духовных песнопений. В начале V века создатель армянского алфавита Месроп Маштоц стал переводить на армянский язык Библию, летописные и другие тексты. Вместе с католикосом Сааком Партевом они написали около 200 литургических песнопений. В течение прошедших с того времени столетий текстовая основа осталась, но в музыкальной форме до нас изустно дошло всего 11 шараканов. Они до сих пор исполняются во время Великого поста. Даже некоторые священники исполняют их, не зная, что это Маштоц. У меня возникла идея издать эти шараканы. Сначала мы записали вокал с Асмик Багдасарян, а потом я сделал аранжировку для камерного струнного оркестра и духовых инструментов. Так, в 2011 году мы издали цикл моих обработок первых песнопений V века».

Приведенный в беседе пример, как рожденный и живший в диаспоре, абсолютно оторванный от своих армянских корней человек, открыв для себя армянскую духовную музыку, спустя недолгое время собрал чемодан и репатриировал в Армению, Ваана совершенно не удивил:

«Музыка — это самый короткий путь к архетипическим пространствам. Это ключ, который открывает дверь к нашей самости. Возможно, мы даже не осознаем, но эти символы передаются нам из поколения в поколение.

Это генетическая связь с теми культурными формами, которые определяют наше самосознание. Когда вы открываете эти каналы, достаточно просто обеспечить первый контакт, и эти формы сами начинают работать внутри человека».

Арцруни приводит показательный пример — историю, которой с ним поделился композитор и музыковед Артур Шахназарян: «Несколько лет подряд Артур занимался тем, что ездил по приграничным селам, где большая проблема с уровнем просвещения, собирал детей и разучивал с ними Комитаса. Он сказал мне удивительную вещь: «Ваан, в течение одного академического часа — 45 минут — можно разучить с ребенком всего лишь одну ранее не знакомую для него песню, и это известный факт в музыкальной педагогике. Но дети за 45 минут разучивали три-четыре песни. И я понял, что они не разучивают — они вспоминают! Потому что все это заложено на генетическом уровне. Иначе объяснить, как ребенок за 45 минут может выучить четыре совершенно незнакомых песни, невозможно. И так было не в одной деревне». Это вывод, основанный на многолетней практике в среде, в которой дети оторваны от корней».

Сам Ваан тоже связан с детьми — уже 30 лет он сотрудничает с детским хором «Шогакат», который нередко принимает участие в его концертах, — и тоже приводит пример, как чистое, настоящее, национальное искусство влияет на детей: «Занятие хора проходят в районе 5-го массива, где в основном ничего, кроме рабиза, не слушают. А дети поют все, начиная от Месропа Маштоца и заканчивая Бахом и Генделем. Моя коллега, руководитель этого хора, рассказывает, что родители приходят к ней с вопросом: «Что вы делаете с нашими детьми, что они нам дома запрещают слушать рабиз?» А дети всего лишь разучивают ту музыку, которая близка их генетике».

«Наше государство делает ставку на рабиз»

Ваан Арцруни всегда боролся с засильем культурного ширпотреба и рабиза — упрощенной, коммерциализированной формой музыки и стиля жизни, широко распространенной в последние десятилетия. Низкопробная массовая культура — это не просто вопрос вкуса, а явление, которое меняет общественные ориентиры, нормы и мышление. Когда примитивные тексты, однообразные мелодии с заимствованными мелизмами и шаблонные образы начинают доминировать в медиапространстве, это снижает общий уровень эстетических ожиданий. Люди привыкают к «легкому» продукту, который не требует размышления или эмоциональной глубины. В результате более сложное, глубокое искусство — будь то традиционная армянская музыка, литература или театр — отходит на второй план либо остается непонятым. Эта антикультура формирует среду, где успех измеряется популярностью и просмотрами, а не качеством, подавляя талантливых исполнителей, которые не вписываются в формат массового вкуса. Происходит опасное размывание культурной идентичности.

Когда место богатого культурного наследия занимает примитивный, заимствованный или стилизованный продукт, связь с корнями ослабевает, а культурная самобытность теряет глубину.

В медийной среде подобный контент вытесняет наполненные смыслом формы, и это влияет на общественный дискурс, делая его менее содержательным, более поверхностным и эмоционально примитивным. Иными словами, засилье культурного ширпотреба ведет к деградации, уже не говоря о том, что в неармянской среде за армянскую музыку принимают то, что к ней не имеет никакого отношения.

«Есть разные территории: территория содержательного и бессодержательного, — говорит Ваан. — К сожалению, вся массовая культура, начиная от музыки и заканчивая культурой быта, это территория бессодержательного. Если у тебя пустоты на территории содержательного, если ты не получил должных знаний и воспитания ни в семье, ни в школе, ни в обществе, то бессодержательное моментально заполняет это пространство, со всеми своими атрибутами. Рабиз — это один из атрибутов бессодержательного. Единственное, что отображает рабиз, это отсутствие знаний о собственной истории и собственной культуре. Достаточно человеку соприкоснуться с этими областями, и его внутреннее состояние, обогащенное этими знаниями, отвергает рабиз.

А певцы этого спектра — всевозможные «арменчики» — пользуются популярностью, потому что область массовой культуры, где нет ничего, кроме рабиза, — парадоксально, но финансируется и поддерживается государством. То есть институциональный статус массовой культуры намного выше, чем статус академической или, к примеру, авторской музыки.

Арменчик уже более 10 лет как заслуженный артист Армении. Вспомните, где было выступление другого «рабиза» — Таты Симоняна — на празднике «Эребуни-Ереван», когда с его подачи сотни тысяч самозабвенно кричали «кеф енк анум, hорс арев, лав енк анум» (стилистически сниженная лексика, арм.: «кайфуем, ей богу, и правильно делаем». — Е. Е.)? На площади Республики — главной площади страны!

Когда приоритетом государства являются эти формы музыкальных воплощений, вы имеете такой результат, потому что это финансируется государством и этому обеспечивается определенный информационный уровень и прессинг. У нас ни на одном телеканале нет ставки музыкального редактора. Наше государство делает ставку на этот самый рабиз. У него проход на все каналы массового воздействия, им обильно заполняется информационное поле, а правительство демонстративно танцует и прыгает под него, соответственно, это формирует определенную среду, в которой количество поклонников этого «жанра» гарантировано государством. Легитимизация исполнителей рабиза как носителей культуры началась с начала 90-х, достаточно вспомнить хотя бы выход на «большой экран» Арама Асатряна.

Но ты можешь выйти из этого порочного круга, как вышел Комитас, осознав в себе определенный императив, который основывается исключительно на знании собственной истории и культуры. Вся идея национального просвещения основывается на том, чтобы открыть армянину доступ к его историческому и духовному наследию. Достаточно через просвещение обеспечить контакт с этими областями, и это самоочищение происходит автоматически.

Момент осознания необходимости этого — территория государственного приоритета.

Государство своей политикой должно создать условия, в которых у нации, у народа, у гражданина нашей страны возникает ощущение внутреннего императива, то есть внутренней неизбежной необходимости осознания себя как национальной единицы.

Этот процесс шел даже в советское время — тогда у нас возникли Институт языка, Хранилище рукописей, отделение фольклористики в Академии наук.

Если бы у нас создалась ситуация, в которой все то, о чем мы говорим, являлось бы государственным приоритетом, у нас была бы совсем другая реальность. Но, к сожалению, вектор в этих областях с самых первых лет независимости направлен совсем по-другому. То есть то, что мы сейчас описываем как феномен массовой культуры, как тотальную неграмотность и незнание собственной культуры, это результат совершенно четкой государственной политики в области образования. В современной Армении алгоритм отношения государства к культуре с советских времен так и не изменился, это нечто вроде идеологии: культура — это составляющая часть государственной пропаганды».

«Функция интеллигенции — давать идеи»

Исправить ситуацию можно, меняя приоритеты в области просвещения, образования и культуры, считает Арцруни.

«Например, в обществе сейчас есть очевидная тенденция: на свадьбы и праздники все чаще приглашают фольклорные коллективы, исполняющие песни, которые тысячелетиями армяне исполняли во время таких торжеств. Есть музколлективы и ряд исполнителей, которые даже создают новую музыку в контексте армянского фольклора. Однако эта тенденция обходится государством, оно не замечает этих людей. Потому что приоритет — не их деятельность, а массовая культура. Власти во всем проявляют популистский подход — так они общаются с гражданами страны, и именно на этом уровне они представляют себе демократию.

Вообще, подмена понятий и подмена ценностей очень характерна для всей армянской власти в новейший период нашей истории. Это подмена представления о патриотизме, подмена представления об истории, о культуре.

Происходит некая индукция: когда сложное трудно воспринять, вы начнете упрощать, и упрощать до того состояния, когда событие описывается какой-то парой речевых формул. «Кеф енк анум» (кайфуем) — это тоже формула… на государственном мероприятии! Мы должны понимать, что феномен гегемонии массовой культуры — это феномен, основанием которого является государственный приоритет, культурная доктрина. Ключевое здесь не вкус общества, а приоритеты власти. Если придет власть, которая начнет воспринимать или определять совсем другие приоритеты и ценности, то можно радикально изменить ситуацию в обществе в течение полугода.

Из деятелей творчества у нас зарабатывать могут те, кто находится на территории приоритетов государства, поэтому многие талантливые люди либо уходят из профессии, либо собирают чемоданы, а эмигрировав, они обогащают культуру других стран. А в сегодняшней Армении, чтобы понять, в каком сегменте происходит настоящее творчество, надо углубиться в те сферы, которые не представлены и скрыты от внимания массового поля. То есть надо лично знать этих людей — художников, музыкантов, литераторов, — чтобы понять, где на самом деле происходят наиболее важные для культуры, настоящие творческие процессы.

Государством индуцируется отстраненность от собственной культуры и истории. А ведь связи общества с этими ценностными территориями — это программные задачи, которые может решать только государство. Единицы или группы людей, которые понимают значение всего этого, мало что могут поменять, потому что у них нет рычагов влияния. В лучшем случае они могут консолидироваться, и таких кружков очень много — и научных, и культурных. Например, певица Асмик Багдасарян, которая исполняла шараканы Маштоца и мой комитасовский цикл, уже который год разучивает с детьми армянские песни, Комитаса и т.д., и это не связано ни с какой госпрограммой. Это востребованно у людей, туда приходят целыми семьями. У армян есть внутренняя тяга к чему-то настоящему и чистому, это внутренний императив, заложенный в нас генетически и исторически. Наша проблема заключается в том, что государство не рассматривает создание этих связей как приоритет. В стране есть необходимый ресурс, чтобы быстро все поставить на правильные рельсы. Есть носители знаний, если люди, которые четко себе представляют последовательность действий — что надо менять, чтобы радикально поменять представление общества, — для того чтобы в конечном счете хотя бы у жителей Армении проснулось ощущение гражданственности.

Гражданское сознание должно базироваться не на лозунгах, а на чем-то более фундаментальном.

Функция интеллигенции в том, чтобы давать идеи. Функция государства, точнее, власти — воплощать эти идеи либо отказываться от них. Если власть просвещена, то все стоит на своих местах. А если власть не просвещенная, то мы имеем вот такую картину. У нас никогда не было просвещенной власти. Вспомните, в начале 90-х Бродский, живя в Нью-Йорке, инициировал проект Poetry in Motion («Поэзия в движении»): чтобы жители этого города знали современных поэтов, он предложил мэру разместить в метро плакаты с текстом стихотворений, на что мэр охотно согласился. Вот пример подхода власти к культуре и просвещению.

Государство должно себя позиционировать в качестве создателя и носителя культурной политики. У него не может не быть культурной политики. Вопрос: как оно проводит эту политику. У наших властей тоже есть своя культурная политика и механизм распространения ее на общество. Какова она — понятно на примере того, что происходило на Площади Республики в День города прошлой осенью. Поэтому мой коэффициент ожидания от них — нулевой. Я даже не смотрю в эту сторону. Я не знаю, что будет с нашим государством, потому что политические категории, в которых все его руководство за последние 30 с лишним лет мыслит будущность, это один вектор, а система ценностей, в которой армянство существует тысячи лет, это совсем другой вектор.

Хочется надеяться, что здесь наконец возникнет правительство, которое будет определять свою культурную политику, основываясь на тех приоритетах, которые мы воспринимаем как ценностные. В области просвещения это в первую очередь знание собственной истории и, конечно, культуры — литературы, музыки, архитектуры, изобразительного искусства. Если власть поменяет векторы, в стране есть необходимый ресурс, чтобы поменять положение дел в культуре и обществе».

«Важнее всегда иметь собственные приоритеты»

Однажды, более десяти лет назад, в беседе с другом-журналистом Ваан Арцруни признался, что пребывает в ожидании ницшеанского «Великого полдня». За эти годы его ожидание не изменилось и даже окрепло: «Любой декаданс порождает «Великий полдень». А сейчас декаданс проявляет себя в полной мере: происходит обнуление всех ценностей, после чего неизбежно наступит новая фаза — выход из декаданса. Достаточно вспомнить мировую историю. Каким будет этот выход? В контексте нашего государства я, повторюсь, вижу выход в просвещенной власти, как бы по-вольтериански это ни звучало».

А пока весь мир пребывает не просто в декадансе, а в коллапсе, он говорит о вещах, которые намного важнее исторической сиюминутности.

— Все это может превратиться в концлагерь, а может возникнуть и ренессанс. Мы не знаем, в какой реальности мы окажемся через несколько лет, потому что она меняется с каждым днем. Возможно, в моем мировоззрении что-то поменяется, но на этот момент я думаю, что важнее всегда иметь собственные приоритеты и придерживаться их, потому что внешний мир слишком быстро меняется, и вопрос в том, чтобы сохранить представления о каких-то ценностях в самом себе и по возможности передать их своим детям.

— От малого — к большому?

— Всегда так.

Евгения Енгибарян