Ложь о Чернобыле уничтожила СССР. Что через 40 лет после катастрофы на ЧАЭС думают о ней в воюющей Украине

26 апреля 1986 года произошла чернобыльская катастрофа. Ликвидаторами аварии на ЧАЭС стали от 600 до 800 тысяч человек, точный учет отсутствовал. О последствиях, тем более отдаленных, предпочитали не говорить. Ложь о Чернобыле в итоге взорвала СССР. При этом украинская Партия зеленых, родившаяся на пике интереса граждан к экологии, так и не выросла в главную политическую силу страны.

Собкор «Новой-Европа» в Украине Ольга Мусафирова писала о Чернобыле начиная с 90-х. Накануне 40-летней годовщины она встретилась с ликвидатором последствий аварии, который рассуждает о том, зачем российская армия оккупировала чернобыльскую зону отчуждения в 2022 году; с политиком, стоявшим у истоков украинского зеленого движения и намекающим на «рукотворность» взрыва реактора; а также вспомнила судьбу ученого, героя ее публикации 90-х, который после аварии собирал коллекцию животных-мутантов и чья научная работа в современной Украине не пригодилась.

В мировоззрении героев этого текста, переживших страшную катастрофу, можно найти черты теорий заговора. В их историях отражается драматический путь страны, 40 лет выбирающейся из Чернобыля.

Что через 40 лет после катастрофы на ЧАЭС думают о ней в воюющей Украине

Четыре десятка лет закрытое охраняемое пространство Чернобыльской зоны отчуждения привлекало и любителей острых ощущений — сталкеров, и коммерческих туристов, и мародеров. Уже в первый день большой войны туда ворвались российские оккупанты. Персонал, обслуживающий выведенную из эксплуатации станцию, оказался в заложниках и провел на смене под дулами автоматов 600 часов вместо стандартных 12. Российские военные прочесывали не только непосредственно территорию атомного объекта, но всю Зону. Оккупация Чернобыльской зоны длилась чуть больше месяца, затем российская армия оставила ее.

— Я убежден, что им была поставлена задача — найти доказательства, что Украина готовила в Чернобыле «грязную бомбу», — утверждает Владимир Усатенко. — Зачем рыть в Рыжем лесу траншеи? От кого обороняться, если людей рядом вообще нет?

С Владимиром Ивановичем мы встречаемся в Киеве в апреле 2026-го, моему собеседнику 77 лет. Разговариваем в офисе Национального союза журналистов Украины на Крещатике.

Усатенко вспоминает, как он, уроженец Харьковской области, уже состоявшийся профессионал с большим организаторским опытом предупреждения аварий в энергетике, человек семейный, отец двух сыновей, осенью 1987-го вдруг стал ликвидатором последствий Чернобыльской аварии. (В 1987-м основные усилия были направлены на сооружение объекта «Укрытие» над взорвавшимся энергоблоком и ремонтные работы.) Если в двух словах, повторно в советскую армию, на военные сборы («срочку» Владимир Усатенко отслужил с 1968-го по 1970-й), его призвали как специалиста нужного профиля: в «ликвидаторском» строю на ЧАЭС давно ждали пополнение. Но в военкомате сообщать о Чернобыле как о месте службы не спешили. Примерно по такой же схеме отправляли и в Афганистан… Довезли до одного населенного пункта на Харьковщине, потом самолетом до другого, уже в Киевской области. И вот пожалуйста, новая жизнь — старшина ремонтной роты инженерной воинской части, расквартированной возле села Рудня-Ильинецкая Чернобыльского района. Хотя Усатенко ждала лишь отчасти организаторская миссия. — Солдаты в роте самые разные, от учителей до трактористов, — вспоминает Владимир Иванович. — Разместились в палатках. И фактически сразу — на ЧАЭС, на третий действующий энергоблок, что-то отбивать молотками как строители. То есть задачи, не связанные непосредственно с энергетикой. Смотрю, в машзале персонал работает в полном беспорядке, спотыкаются о кабели, и так дальше. «Да я за такое на электростанции головы бы поотрывал, — думаю. — А тут атомная после страшной беды, и всё равно бардак!» Рота приезжала на станцию в военной форме. Переодевались в АБК-2 (административно-бытовой комплекс). Из защиты — халаты и респираторы «Лепесток». Основная задача — не заблудиться в помещениях и не потерять своих, потому что вокруг очень много народу. — У каждого из нас индивидуальный дозиметр, — замечает Усатенко. — После «промокашки» (помещения, где дозиметры полностью выводят на ноль) согласно с выписанными нарядами слушаем, что должны сделать. Например, цементный раствор носить или воду в мешках… — То есть? — Плотные полиэтиленовые мешки с водой. Пока дойдешь по запутанным коридорам с переходами, где торчит арматура, кто-то непременно мешок зацепит — и полилось… Я только молча удивлялся, чем мы занимаемся. Команды отдавали сотрудники Минсредмаша (центральный орган государственного управления СССР, осуществлявший функции по управлению атомной промышленностью и обеспечивающий разработку и производство ядерных боеголовок. — Прим. ред.). Основное распоряжение повторяли всё время: «Ничем не интересуйтесь, оно вам не надо!» — Как и где вы питались? Это были «чистые» продукты? — В расположении части, обычной солдатской едой. И покупали еще в военторге печенье и конфеты. Потому что иногда возвращаешься после смены, замешкавшись, а в столовой уже всё съедено. Помню случай, когда офицеры, которые почему-то не ездили на атомную вместе с солдатами, вытащили из нашего ящика в палатке всё сладкое: закуски не хватало им, что ли? В части, кстати, был корабельный радиометр в единственном экземпляре, неизвестно откуда взявшийся. Иногда мы сверяли данные с показаниями станционных дозиметров. Но самым объективным показателем изменений состояния здоровья стал страшный кашель. Ночью просыпаешься от того, что захлебываешься кашлем. И все в палатке точно так же. Бронхи поражали горячие микрочастицы, на сленге атомщики называли их «шитики»... Потом нам велели обустраивать определенные проходы на минусовых отметках — уже под реактором четвертого взорвавшегося блока, — продолжает Усатенко. — Сооружали желоба с настилами, чтобы по ним могли перебираться через строительные конструкции. Группа, которую я возглавлял, называлась «13-К», Тринадцатый киевский полк. — Как выглядел производственный процесс? — Ну, один человек бежит, кладет доску, другой ее гвоздями быстро приколачивает, и так дальше. Три минуты всего длилась смена. Возвращались снова через «промокашку» и душевую. — Много радиации набирали за три минуты? — Достаточно. Тем более дозиметры нам выдавали хитрые, «слепые», поскольку показывали только в той будке, где сидел представитель Минсредмаша, который заносил данные и очищал замеры. Он же сразу видел, если цифры выше обычного: «Где лазил?» Я всё время напоминал своим солдатам: «Не надо так, сожжете себя очень быстро». Просил, чтобы ни в коем случае ничего не поднимали, не брали «на память», «удивить домашних и друзей». И контролировал, насколько была возможность, чтобы солдатам не добавляли опасных задач. Владимир Усатенко вспоминает дальше: — В очередной раз приезжаем на станцию. Нас пропускают прямо в одежде, в которой были: «Поднимайтесь в комбинат специальных строительных конструкций!» А в это помещение, соседствующее со взорванным четвертым блоком, еще никто ни разу не входил. Причем загнать туда собираются батальона три, и многие уже поднялись. Не знаю, что за ЧП у них тогда случилось. Поднимаемся. Смотрю, ходит только один минсредмашевец с дозиметром. Обычно они проводили разведку и готовили нам рабочие места. А тут никто не готовил и, соответственно, не давал карту загрязнений. «Ну и сколько здесь нам находиться?» — спрашиваю. «Есть приказ — два часа», — отвечает. Ну, я уже не новичок. Отобрал дозиметр у этого хлопца, померял сам. И скомандовал: «Всем немедленно назад, вниз!» Солдаты стали спускаться. Тут летит какой-то высокий чин: «Кто позволил вывести ликвидаторов отсюда?! Вы сами должны для себя разведку делать!» — «Нет, это не наша функция». Потом меня командир части отчитывал: «Ты хоть понимаешь, кому возразил и что теперь будет? Начальнику оперативной группы Особой зоны!» Потому наилучшим выходом из ситуации для моего командира части стало решение побыстрее подписать нам рапорта. И через 62 суток на ЧАЭС мои военные сборы закончились. Говорят, впервые за всю историю части солдатам даже выделили машину, чтобы доехали от Рудни-Ильинецкой до станции, где можно сесть на поезд.

У Усатенко есть объяснение, почему Чернобыльскую атомную электростанцию с опасными реакторами РБМК не закрывали аж до 2000 года: строительство объекта «Укрытие» над четвертым блоком стало идеальным зонтиком для национальной и международной коррупции. Выделенные на саркофаг средства проваливались в бездну без следа. Но попытки расследования оборачивались обещанием очередных плохих новостей со станции. Сейчас, мол, старое сооружение рухнет, и повторится то, что в 1986-м!

— Ангела Меркель с 1994-го по 1998-й занимала пост федерального министра по вопросам окружающей среды [охраны природы и безопасности ядерных реакторов] в правительстве Гельмута Коля, — напоминает Усатенко. — И, конечно, знала, что после взрыва территорию Германии тоже очень сильно загрязнили чернобыльские радиоактивные материалы, которые делятся. Немцы обратились в Москву: давайте разбирайтесь, авария же случилась при СССР, решения принимали в Кремле. Москва ответила: «Мы в курсе ситуации. Предлагаем поговорить и разрешить проблемы без международного скандала». Планировали так: Россия урегулирует вопрос с Германией, а немецкие специалисты помогут Украине. Приложат усилия, чтобы об этом меньше говорили в мире! Ну и хотели добиться, чтобы немцы повлияли на настроения МАГАТЭ и ВОЗ, типа ничего смертельного с Украиной не случилось.

Владимир Усатенко иронизирует:

— Вот тогда в Киев из Берлина приехали эксперты с красивыми авторучками, с красивыми дозиметрами, померили всё и заключили:

«Имеем дело с радиофобией! А проблемы Чернобыля практически разрешены. Кроме прямо-таки психотропного влияния панических слухов».

Впоследствии он как парламентарий не раз получал подтверждения от депутатов Бундестага, с которыми общался: тайны Чернобыля охранял Кремль.

Буквально вместе с актом о провозглашении государственной независимости Украина получила от Союза груз чернобыльской катастрофы. И тут грянула новая беда. 11 октября 1991 года возник пожар в машинном зале второго энергоблока ЧАЭС, вызванный неисправностью турбогенератора номер четыре. В 1990 году Усатенко стал депутатом Верховной Рады первого созыва, председателем подкомиссии по социальным и правовым вопросам профильной чернобыльской комиссии. Начиная с 1994 года был ее главным консультантом, затем экспертом Национальной комиссии по радиационной защите населения. Вел активную международную деятельность. — Крыша машинного зала попросту рухнула, — вспоминает Владимир Иванович. — Блок полностью сгорел, его пришлось вывести из эксплуатации. Выброс радиации тоже произошел, естественно. Академик [Виктор Григорьевич] Барьяхтар (выдающийся украинский физик, один из организаторов работ по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской станции в 1986-м. — Прим. ред.) только бросил мне в сердцах: «Что ты всё спрашиваешь и спрашиваешь? Проблема в турбине! Сдуру запустился турбогенератор в моторном режиме, а это дикая штука. Начала поступать энергия, турбогенератор раскрутился, ну и всё…» — Человеческий фактор или техника подвела? — Ни в каком случае нельзя было после отключения допускать такого произвольного самозапуска! Я сразу приехал на ЧАЭС, где работала госкомиссия. Встретили в штыки — понятно почему. Позже еще несколько раз в самом объекте «Укрытие» над четвертым взорванным энергоблоком загоралось. Тоже приезжал. «Это самовозгорание!» — убеждали меня. «Тут невозможно самовозгорание». Все ЧП документально зафиксированы. До сих пор сберегаю в архиве план 1991 года по немедленному снятию с эксплуатации Чернобыльской станции, мы в комиссии на этом настаивали. В 2000 году, согласно плану, уже должны были даже рельсы, подведенные к станции, снять. А прежде все блоки разобрать и вывезти в соответствующие хранилища — предварительно построенные, сертифицированные. Но у нас до сих пор ни одно хранилище радиоактивных отходов не сертифицировано. — Даже ЦХОЯТ, Централизованное хранилище отработанного ядерного топлива, в Чернобыле? — ЦХОЯТ — лишь накопитель для ядерного топлива с Ривненской, Хмельницкой и Южно-Украинской АЭС. До большой войны туда планировали доставлять контейнеры с отработанными топливными сборками. И хранить до поры, пока не изобретут способ, что с ними делать дальше. В октябре 1991-го я записала для «Комсомольской правды», где тогда работала собственным корреспондентом, комментарий Владимира Яворивского, на тот момент председателя Комиссии Верховной Рады Украины по вопросам чернобыльской катастрофы: «Киев и Украина пережили страшную ночь. Это напоминало апрель 86-го, о котором, впрочем, нам забыть не удается. Мы все сидим на пороховой бочке, именуемой Чернобыльской АЭС имени Ленина. По международной шкале, принятой в атомной энергетике, пожар оценен в 1 балл, поскольку не было радиоактивного выброса. Но этот балл обойдется в миллионы рублей и без того дырявому бюджету Украины. Наш парламент настаивал и настаивает на необходимости немедленного поэтапного закрытия станции до 1995 года. У комиссии же, не так давно представлявшей Совет Министров СССР, мнение иное — нужно подождать до 2000 года… Упорство и влиятельность Минатомэнерго сильнее здравого смысла. Но кто гарантирует, что ЧП с более высокой степенью риска не произойдет здесь снова? Нет таких гарантов. Из Днепра, главной нашей реки, пьют воду 37 миллионов человек. В трех реакторах действующей рядом ЧАЭС находится около 600 тонн урана. Если это ядерное горючее попадет в Днепр, “украинский вопрос” для Союза решится сам собой…» Позже выяснилось: радиационного облучения персонала и населения, превышавшего контролируемые уровни, действительно не было. Но 63 спасателя получили дозы от 0,02 до 0,17 зиверта (диапазон от значительной до весьма высокой дозы ионизирующего излучения, выше годовых норм для персонала АЭС. — Прим. ред.).

Вопреки официальным данным и позиции МАГАТЭ (перед аварией в реакторе находилось примерно 190–180 тонн ядерного топлива, а после взрыва там осталось около 95%, в атмосферу же попало всего 3–5%), Усатенко настаивал и настаивает: топлива в реакторе после взрыва осталось меньше одного процента — 1,8 тонны из 190, процентов 20 рассеялись по территории станции. В основном же содержимое вылетело в окружающую среду. МАГАТЭ, по его словам, повлияло на точку зрения тогдашнего руководства Украины, чтобы мир не начал паниковать и отказываться от ядерной энергетики в принципе.

По поводу Чернобыльской зоны у него тоже особое мнение:

— На этой территории около тысячи мест локализации радиоактивных отходов. Для чего, главным образом, создавали администрацию Зоны? Чтобы получить картограмму: где именно захоронены радиоактивные отходы, в каком количестве, какая их активность. Вроде сделали карты. Через некоторое время я как консультант комиссии и эксперт поинтересовался, хотел посмотреть. «Ох, потеряли», — ответили мне. Со временем всё покрыла буйная растительность…

Журналисты интенсивнее пишут о последствиях чернобыльской катастрофы накануне очередной годовщины, особенно накануне круглых дат. Но в первое десятилетие такие публикации появлялись гораздо чаще.

В марте 1995-го я съездила в командировку в Житомир к профессору Вячеславу Коновалову, еще недавно проректору по науке местного сельхозинститута. Коновалов уже приступил к работе на новом месте, в Институте разведения и генетики животных Национальной академии аграрных наук Украины, который находится в селе Чубинское под Киевом. А с Житомиром, куда по доброй научной воле он перебрался после Чернобыля, по его выражению, как на дачу, и где провел восемь лет, прощался, завершал дела. (Часть районов Житомирской области до сих пор считаются одними из самых неблагополучных после взрыва на ЧАЭС.)

Тот период ему сильно потрепал нервы.

В итоге на кафедре генетики Вячеславу Сергеевичу оставили символические четверть ставки. Причин руководство назвало несколько. Хотя настоящая, в устной форме, звучала так: «Нездоровый интерес к чернобыльским мутациям».

Классический бессребреник и увлеченный исследователь, Коновалов мало переживал о куске хлеба насущного для семьи. Но боялся за свою коллекцию, которую назвал «Музеем чернобыльского предупреждения», и за другое детище — лабораторию инженерно-биологических проблем и новых технологий. Лабораторию приютил Житомирский инженерно-технологический институт. С музеем получилось хуже.

Двух телят-мутантов, невзирая на формалин, в подвале сожрали крысы. Часть экспонатов пришлось перенести домой: малоприятное, надо сказать, соседство и плохая примета. Восьминогого жеребенка пристроил у дочери, в ящике на балконе киевской квартиры. Что-то оставалось на стендах в бывшем служебном кабинете. А остальное Вячеслав Сергеевич поместил в стеклянные емкости, заформалинил, законсервировал и… зарыл на огороде. Похоронил до лучших времен, так мне объяснил.

Фотографу, который явился со мной «снимать страшное», особо уже делать было нечего. Да и профессор раздражался: прессе только бы спекулировать! Путал следы, другим газетчикам говорил, что закопал свои находки в лесах, недалеко от ферм, где их нашел, и отметил места на карте. Опасался, что уничтожат. Постчернобыльскому просвещению населения, в том числе методом шоковой терапии, невозможному в советскую пору и реализуемому в самом начале независимости, снова дали приставку «псевдо». Рождение животных-мутантов в загрязненных радиацией местах могло навести на связь с катастрофой.

О Коновалове я написала не первая. В 1992-м году профессор стал одним из героев документальной 23-минутной ленты «Пока еще живем…» авторства Георгия Шкляревского. Седой, импозантный, в белом халате и резиновых перчатках, Вячеслав Сергеевич показывает на камеру один за другим собранные экспонаты (всё происходит в помещении областной Житомирской ветлаборатории в присутствии коллег) и делает вывод: «Так окружающая среда влияет на клеточную дифференцировку».

Предыстория выглядела следующим образом. После 1986-го профессор начал получать сигналы из Народичского, Лугинского, Овручского, Володар-Волынского районов Житомирской области, сильней всего пострадавших от чернобыльского радиационного следа: «Снова на ферме паника!» Увольняли зоотехников за упущения в селекционной работе. Коновалов ехал. Рылся в выгребных ямах, обмывал находку у колонки, заворачивал в тряпки, возвращался с находкой рейсовым автобусом в Житомир. Новорожденный теленок черно-пестрой породы с двумя головами, тремя ушами и, как выяснилось при вскрытии, одной трахеей. Восьминогий жеребенок. Теленок, похожий на Тяни-Толкая. Телята с незарощенной брюшной полостью, из-за чего внутренности выпадали наружу. Не было недостатка и в растениях-мутантах: огромные одуванчики на обычных тонких стеблях, сосны, у которых хвоя росла только вниз… Они, конечно, впечатляли обывателя меньше. Но для генетика, двадцать лет занимавшегося проблемой химического мутагенеза, такие изменения в живой природе означали наступившую катастрофу. Поскольку коллекция собиралась как частная, Вячеслав Сергеевич всё делал сам: препарировал, проводил необходимые исследования, вел записи. Вскоре слух дошел до Житомирского обкома компартии и до «компетентных органов». Ближайшие и отдаленные последствия Чернобыля относились к категории «закрытых тем»: собрание двуглавых млекопитающих могло взбудоражить народ. И даже натолкнуть на мысль: а на человеке радиационно-химическое заражение способно отразиться аналогичным образом? Спросила тогда об этом у Коновалова и услышала рассказы, от которых холодела кровь: о детях ликвидаторов, например, новорожденных-сиренах, у которых нижняя часть тела напоминает рыбий хвост… В 1992-м исследования профессора вдруг перестали считать провокациями, а коллекцию показали сначала в Житомире, потом в Киеве. О Коновалове и его работе «Отдаленные последствия радиационно-химического загрязнения» узнали в США, в фонде Рокфеллера, пригласили выступить на научной конференции. Вкратце теория генетика Коновалова сводилась к тому, что явные уродства, результат патологии процессов клеточной дифференциации, — еще не всё уготованное Чернобылем. Более опасными представляются молекулярные нарушения, то есть болезни обмена веществ. Только известных — более сотни, от идиотии до лейкемии. Пока они активно накапливаются в нашем генофонде, имеющем достаточно большую емкость, утверждал Коновалов. И высказывал гипотезу: лишь через сорок поколений наши гены «придут в себя» после чернобыльского потрясения. Если, конечно, не возникнут новые факторы облучения и отравления. Однако мнения экспертов МАГАТЭ не совпадали с исследованиями профессора Коновалова. С мая 1990-го и до конца года международный десант в Житомирской области воплощал в жизнь проект разработанной в СССР концепции безопасного проживания населения на территориях, подвергшихся радиоактивному загрязнению в результате аварии на Чернобыльской АЭС, и оценки эффективности мероприятий по охране здоровья населения в обследуемых районах. Правда, проект МАГАТЭ начал работу лишь спустя четыре года после ядерного взрыва и упустил важный период мониторинга. Именно тот, что охватил в одиночку украинский профессор. Во-вторых, «десантники» полностью игнорировали эффект малых доз радиационно-химического загрязнения, хотя именно они стали причиной развития патологий. В-третьих, настаивал генетик Коновалов, автор трех учебников и почти двух сотен научных работ, важность музейного отражения стадий адаптации разных организмов к воздействию радиационного загрязнения несомненна. Природная бескомпромиссность и привычка держать удар (профессор с юности увлекался боксом) делали Коновалова недоговороспособным. Далее и до конца своих дней он продолжал изучать механизм генетического приспособления популяции черно-пестрой породы крупного рогатого скота к радиационно-химическому загрязнению. Не стало Вячеслава Сергеевича в 2016-м.

Я решила выяснить, как относятся к его работам современные ученые.

Денис Вишневский, заведующий научным отделом Чернобыльского радиационно-экологического биосферного заповедника, в Зоне с 2000 года. Он увлекательно пишет о биоразнообразии, помогает съемочным группам в высокий сезон визитов в заповедник запечатлеть табуны лошадей Пржевальского, оленей, даже строптивых диких коров. Троллит на своей фейсбук-странице тех, кто пытается разглядеть на снимке фотоловушки вместо двух лосей одного восьминогого. И с присущим аборигенам Зоны юмором постит пасхальную открытку: на фоне трубы саркофага и трилистника «Радиация!» — корзинка со свечой и дозиметром, а рядом кролик с фосфоресцирующими глазами...

Я спросила Дениса Вишневского, что он думает о ценности усилий профессора Коновалова.

— Есть вещь, которая называется гипердиагностикой. На зоокомплексах, бывает, рождаются дефектные животные, их просто утилизируют, — ответил Вишневский. — Но тут случается Чернобыль. Приезжает профессор, и то, что выбрасывали, начинают собирать, экспонировать, подсвечивать факт патогенеза. Конечно, классно, что удалось сделать скрининг, хоть и партизанскими методами. Да, радиация работает. Но не вот так выраженно! Наши ученые больше не сталкивались с подобным уровнем генетических аварий.

Еще Денис заметил:

— Радиация имеет особенность внушать онтологический страх, страх проклятия. Нечто невидимое, которое приведет к твоей преждевременной смерти или поразит твоих потомков. Потому люди воспринимают подобную информацию с готовностью и вниманием.

— Я не знаком с научными статьями профессора Коновалова. Старой газетной публикации недостаточно, — отреагировал на аналогичную просьбу Евгений Тукаленко, кандидат биологических наук, старший научный сотрудник отдела радиобиологии и радиоэкологии Института ядерных исследований Национальной академии наук Украины. Но дал понять, что проблема оценки медицинских последствий Чернобыля осложнена тем, что вопрос этот еще и социальный, и политический, — так было при Союзе, так и при независимости:

— Если украинские врачи указывают на то, что радиация — это однозначно плохо, вредно, то международное сообщество многое отрицает. И указывает как раз на нехватку научных доказательств.

По словам Евгения Тукаленко, возражений сторон не вызывает лишь связь рака щитовидной железы с последствиями катастрофы. Есть определенные разногласия насчет лейкозов.

— Всё прочее украинскими врачами интерпретируется как влияние радиации вообще. А зарубежные ученые говорят, что причина в стрессе, «привязанном» к переселению с загрязненных территорий, и в скрининг-эффекте,

— продолжил Тукаленко. — Если ищете какую-то патологию, то вы ее найдете, потому что раньше не искали. То же и с исследованиями Коновалова, на мой взгляд. Ведь до аварии в этих районах таких работ не проводилось, верно? О чем говорит наличие определенного количества мутировавших экземпляров с научной точки зрения? Ни о чем. Нет сравнений.

Написала мейлы профессору Виктору Кунаху, президенту Украинского общества генетиков и селекционеров, поскольку Коновалов входил в его совет, возглавлял Киевскую областную организацию общества, и профессору Остапу Жукорскому, директору Института разведения и генетики животных, где Коновалов работал долгие годы. Нашла некрологи десятилетней давности с перечислением заслуг ученого и упоминанием той самой коллекции мутантов. К сожалению, ни профессор Кунах, ни профессор Жукорский, ни их сотрудники ничего о судьбе «Музея чернобыльского предупреждения» не знали.

Сооснователь Партии Зеленых Украины (ПЗУ), ее «лицо», депутат Рады третьего созыва Виталий Кононов предлагает записать интервью в кофейне. Выборов в стране давно нет, аренду за помещение партийного офиса платить дорого.

— Именно Чернобыль стал дестроером, разрушителем Союза, государства, которое «держали» коммунисты, — произносит он. — В тот момент борьба за власть между КГБ и ЦК КПСС обострилась до предела. Чернобыль и Горбачева в итоге взорвал, если можно так выразиться. Первые тридцать шесть часов, критических, самых важных, упустили. Ни эвакуации из Припяти, ни оповещения населения, ни адекватных действий медицины. По большому счету, мы так и не знаем, почему взорвалось. Я с Брюхановым (директор ЧАЭС в 1970–1986 гг. — Прим. ред.) много общался, пресс-конференцию вместе проводили. Он тоже не имел понятия, вину признал лишь частично. Как установила госкомиссия, повлиял комплекс причин: конструктивные недостатки реактора РБМК, человеческий фактор, эксперимент. Всю информацию концентрировал СССР, ценные материалы осели в Москве. Украине и еще в большей степени Беларуси достались последствия катастрофы. Сейчас Чернобылю сорок лет, а у ядерной России — война против Украины, принцип не изменился.

Возвращаемся в беседе в 90-е, когда украинским зеленым социологи прочили чуть не сорок процентов поддержки. Правда, мандаты в парламент под флагом охраны окружающей среды брали куда более организованные национал-демократы, тут же остывая к «не своей» теме. Больше того,

Украина имела шанс получить первым президентом министра охраны окружающей среды Юрия Щербака, в прошлом врача-эпидемиолога, доктора медицинских наук, писателя, автора документального романа «Чернобыль».

Избирательный штаб Щербака возглавлял Кононов. Он до сих пор чувствует вину за то, что произошло:

— Юрий Николаевич отказался использовать админресурс министерства. У нас опыта никакого, партия только создана, еще не зарегистрирована. Позвали студентов, чтобы собирали подписи для выдвижения кандидата. Ну и подсунули нам «мертвых душ». Когда ситуация вскрылась, Щербак не стал искать выход, а сказал: «Всё, заканчиваем кампанию». Хотя политик с его интеллектом, принципиальностью, пассионарностью и талантом дипломата одновременно — тот самый европейский выбор для Украины. За него проголосовало бы большинство: мол, против радиации человек! Не партократ Кравчук и не «руховец»-националист Чорновил, к которому в 1991-м относились всё же с предубеждением.

— Сослагательное наклонение?

Мой собеседник напоминает контекст:

— В те времена граждане требовали не только регулярных сведений о радиоактивности, но и о содержании нитратов в буряках в овощных магазинах. Но это было экологическое сознание советских людей, выпущенных на волю.

Кононов прошел в Раду в 1998-м, когда рейтинг зеленых опустился до семи процентов, однако для преодоления барьера хватило. Фирменный черный френч, волосы, стянутые в хвост, велосипед как средство передвижения. Акции против «Энергетической стратегии Украины до 2030 года», которая предусматривала строительство новых атомных блоков и противодействие появлению в стране свалок ядерных отходов. Обвинения в лоббировании бизнес-интересов спонсоров, критика: «Приехали на велосипедах — уехали на мерседесах!», внутренние распри. Пророссийские политические проекты-однодневки, которыми зеленых вытесняли из электорального поля. Больше ПЗУ в парламент не попадала.

— А теперь «зелеными» вообще называют сторонников Зеленского, — смеется Виталий.

Киев