Пустота, ставшая памятью

40 лет назад жизнь в Чернобыльской зоне отчуждения остановилась. Фотограф Максим Дондюк уже давно собирает «Чернобыльский архив» — оставленные при эвакуации снимки, негативы и письма того времени, когда эти места еще были живыми

Украинский художник и фотограф Максим Дондюк работает над проектом «Чернобыльский архив» (Chornobyl Archive) с 2016 года. Вместе с женой Ириной Дондюк они посетили более 20 населенных пунктов в зоне отчуждения. Исследование художника посвящено не только тому, какими стали места, пережившие катастрофу, но и тому, как на этом месте образовалось пространство памяти, состоящее из покинутых домов и оставленных в них вещей. Для своего проекта Дондюк собирает и оцифровывает семейные фотографии, негативы и письма, брошенные в Чернобыльской зоне отчуждения, и рассматривает их как фрагменты коллективной памяти. Фотограф показывает, что сам архив в этом проекте — не просто хранилище информации, а живая форма: по прошествии времени меняются не только распадающиеся негативы, но и сам смысл найденных изображений, поскольку их восприятие тесно связано с продолжающейся трансформацией самого Чернобыля и Украины.

Узнать больше о работе Максима Дондюка

Художник, работающий в жанре документальной фотографии, к которой он обращается как к инструменту исследования. Живет и работает между Украиной, Францией и Азией.

Важное место в работах Дондюка занимают архивы и исследование того, как найденные визуальные материалы несут на себе отпечаток травмы, как изображение может переживать насилие, накапливать память и приобретать новые значения после исторических потрясений.

В начале карьеры Дондюк работал в новостной фотожурналистике, одновременно разрабатывая долгосрочные документальные проекты.

Главные проекты Дондюка — книга и проект «Культура противостояния» (2013–2014) об Украинской революции; «Белая серия» (2017–2024) о следах насилия, запечатленных в пейзаже; «Чернобыльский архив» (2016—настоящее время).

В 2022 году Максим Дондюк был удостоен гранта У. Юджина Смита в области гуманистической фотографии. Его выставки проходили в Музее современного искусства Парижа, Сомерсет-Хаусе (Лондон), MAXXI (Рим), Международном музее Красного Креста и Красного Полумесяца (Женева), Доме Люси (Будапешт) и LʼArsenal (Бастия).

В 2025-м фотограф стал стипендиатом Institute for Ideas and Imagination в Париже. Там он продолжает работу над «Чернобыльским архивом».

Слово «Чернобыль» запечатлелось в моей памяти с детства. Мой младший брат родился через год после катастрофы. Значительную часть своих ранних лет он провел в больницах. В детстве я не до конца понимал, почему это происходит, но помню атмосферу постоянной тревоги вокруг него. Для меня это было первое личное столкновение с последствиями аварии.

Когда я впервые попал в Чернобыльскую зону отчуждения, я не знал, что ищу и зачем туда еду. Но мне нужны были уединение и тишина. Эта опустевшая территория стала для меня убежищем от хаоса войны, развернувшейся сразу после революции 2013-2014 годов.

Я начал исследовать постапокалиптические ландшафты, где природа взяла верх, стерев следы человеческого присутствия. Проводя все больше времени в зоне, я стал смотреть не на события, а на пустоту и на то, что остается после ухода людей. Я начал ощущать пустоту как форму памяти и переосмыслил свой подход в документальной практике. Я стал работать медленнее, спокойнее, уделяя больше внимания тому, что остается после событий.

Со временем проект стал способом связи с прошлым, с тем, что существовало задолго до атомной электростанции. Исследуя заброшенные деревни, я находил письма, семейные фотографии и пленки — фрагменты жизней, которые никто не успел забрать. Проект стал не просто документированием места, а работой с тем, что осталось. В этом проекте важное место заняли сбор, сохранение и переосмысление найденного.

Когда были сделаны эти фотографии, никто не знал, что произойдет дальше. Это были просто снимки жизни: семья, дом, праздник. Но я нашел их после Чернобыльской катастрофы. И теперь они несут в себе знание о том, что случилось позже. Именно поэтому мы смотрим на них по-другому: появляется второй слой, которого раньше не существовало. Так время меняет смысл и вес фотографий, и этот процесс бесконечен.

Найденный архив стал мостом между прошлым и настоящим. Он возвращает то, что исчезает первым: повседневную жизнь, семейные воспоминания, традиции и ритуалы. Он выводит Чернобыль из привычного образа руин и показывает жизнь людей до катастрофы. Это не иллюстрация катастрофы, а самостоятельный пласт истории.

Я также понял, что Чернобыльский архив раскрывает нечто, что раньше не всегда было видно. Украинская идентичность проявляется через эти фотографии и письма — в повседневной жизни, в праздниках, в языке, в жестах. Я не думаю, что люди в то время осознавали, что это акт сохранения украинской культуры. Но сегодня все это можно деархивировать и перечитать.

В Чернобыле есть нечто, что невозможно игнорировать: распад. Некоторые негативы за эти десятилетия настолько изменились, что перестали быть документом в обычном смысле слова. Распад не просто стирает изображение, он его трансформирует. И тогда вы сталкиваетесь не с фактом, а с отсутствием, с чем-то, что уже невозможно полностью восстановить.

Эти негативы когда-то были обычными фотографиями. Серебро в эмульсии фиксировало свет, и изображение казалось стабильным. Прошли десятилетия, и материал начал меняться. Эмульсия реагировала со временем, радиацией, влагой, температурой. И изображение стало другим, как будто жизнь, которая была сфотографирована, тоже прошла через распад, потерю, исчезновение. Теперь мы видим почти абстрактную поверхность, но внутри все еще остаются следы: силуэт, жест, объект, фрагмент пространства.

Больше всего меня трогает этот сдвиг: когда фотография перестает быть просто документом и становится видимым произведением времени. Негатив становится артефактом длительности. Радиоактивное разложение и естественные процессы превращают архив из хранилища прошлого в пространство, где время продолжает действовать внутри материала.

Сегодня кажется, что мир обладает бесконечной памятью, сохраненной в облаке. Но не так давно память существовала в единственном экземпляре. Одна фотография. Один негатив. Один альбом. Если дом сгорает или люди уходят навсегда, исчезает не архив в каком-то абстрактном смысле. Исчезает эта единственная копия жизни. После пережитой войны я понял, насколько важна память. В самые мрачные моменты у меня оставалась только память о близких.

Чернобыль часто называют мертвой землей, но там все ощущается иначе. Когда люди покинули эту территорию, природа начала отвоевывать ее. Все, что было создано человеком, без постоянного присутствия и ухода быстро исчезло. Деревни заросли кустарником и деревьями, дороги растворились в траве, дома снова стали частью леса и поля.

Со временем в зоне увеличилась численность диких животных. Я постоянно встречал лосей, оленей, кабанов, кроликов, волков. Животные часто совсем меня не боялись: иногда я заходил в разрушенный дом — там спокойно сидела белая сова и глядела на меня. Для природы Чернобыль стал чем-то вроде заповедника человеческого отсутствия.

Дни, проведенные в Чернобыльской зоне, подарили мне ни с чем не сравнимый опыт: я одновременно ощутил масштаб человеческой ошибки, приведшей к катастрофе, и силу природы, отвоевывающей пространство.

Порой это напоминало «Сталкера» Тарковского, где опасность не всегда видна, но пронизывает все вокруг. С дозиметром в руке, как сталкер, ищущий спрятанные артефакты, я ищу память о тех, кто когда-то жил в этих ныне заброшенных местах.

Я работаю над этим проектом вместе со своей женой Ириной. С 2016 по 2022 год мы совершили десятки экспедиций в зону отчуждения, прошли сотни километров и исследовали более 20 заброшенных деревень, дом за домом.

Найденные нами артефакты десятилетиями гнили под слоями обломков и грязи, на полах и под сломанной мебелью, некоторые были повреждены временем, погодой и радиацией, другие удивительно хорошо сохранились.

Сегодня архив включает более 400 рулонов пленки и более 20 тысяч артефактов — фотографии, письма и документы. Каждый из них оцифрован и имеет GPS-метку, что связывает его с конкретным домом, где он был найден. Каждому дому присваивается идентификатор. Так постепенно формируется подробная визуальная карта затерянного мира: объект остается связанным с местом, где он был найден.

По мере того, как я углублялся в изучение деревень, проект начал расширяться не только за счет найденных материалов, но и за счет людей, с которыми я встречался — бывших жителей зоны, ученых, людей, чьи личные истории постепенно углубляли мое понимание этого места. Некоторые из них поделились со мной негативами пленок и кассетными записями, сохранившими фрагменты жизни самоселов, оставшихся в зоне после катастрофы.

Все эти детали, найденные, подаренные, случайно сохранившиеся, постепенно складывают проект в многослойное пространство памяти, где личное, коллективное и найденное переплетаются.

Вторжение России в Украину прервало мою работу над Чернобыльским проектом. В результате я был вынужден перевезти материалы в Европу, где сейчас в рамках стипендии Columbia Institute for Ideas and Imagination продолжаю процесс сканирования и переосмысления собранного.

Во время войны мой родной город был оккупирован. Мой дом был разрушен, а вместе с ним и семейные фотографии. Мои родители спешно бежали, оставив все. Когда это произошло, архив, который я нашел в Чернобыле, перестал казаться мне чужим. Я понял, что катастрофа и война имеют схожий механизм. Людей внезапно вырывают из собственной жизни, не давая им возможности ничего завершить и вернуться.

Текст между фотографиями — цитаты из речи Максима Дондюка в Columbia Institute for Ideas and Imagination в Париже, где он представлял свой проект в феврале 2026 года. В 2025-м Дондюк стал стипендиатом института, там он продолжает работу над «Чернобыльским архивом»

Портрет Максима Дондюка: Serhii Anishchenko