Феликс возвращается. Историк Рустам Александер рассказывает, как советская и российская власть в разные годы использовала образ Дзержинского

На прошлой неделе Владимир Путин вернул Академии ФСБ — главному вузу, где готовят спецслужбы, — имя Феликса Дзержинского, основателя и руководителя Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией и саботажем, созданной сразу после Октябрьской революции. Почти одновременно в Томске демонтировали Камень скорби и мемориальные камни жертвам политрепрессий. Историк Рустам Александер вспоминает биографию первого советского чекиста и рассуждает, зачем государство возвращается к символам, от которых когда-то отказалось.

Историк Рустам Александер рассказывает, как советская и российская власть в разные годы использовала образ Дзержинского

Под руководством Дзержинского ВЧК очень быстро превратилась в огромную репрессивную машину. Если к марту 1918 года в новой организации насчитывалось всего лишь 120 сотрудников («чекистов», то есть сотрудников ЧК), то к осени их было уже 20 000, а к 1919 году — 100 000. Чекисты имели беспрецедентные полномочия и могли преследовать, задерживать, пытать и казнить тысячи людей: предполагаемых шпионов, сторонников царского режима, контрреволюционеров, кулаков, а также других «врагов государства». По масштабам своей деятельности и готовности прибегать к внесудебным убийствам ВЧК очень быстро превзошла царскую полицию.

Для борьбы со своими врагами чекисты использовали изощренные пытки и методы психологического давления. У чекистов не было стандартной формы, но многие носили кожаные плащи и были легко узнаваемы — всё это вселяло страх и напоминало о том, что чекисты повсюду.

В 1922 году организация была упразднена, вместо нее впоследствии появились ОГПУ и НКВД, а сам Дзержинский умер в июле 1926 года от сердечного приступа.

Уже через два дня после смерти Дзержинского государственное издательство Госиздат выпустило небольшую брошюру о нём — с некрологами, краткой биографией и некоторыми его выступлениями. Газета «Правда» рекомендовала эту брошюру каждому советскому рабочему. В последующие годы Дзержинский стал настоящей легендой — почти мистической и даже сакральной фигурой. Процесс сакрализации его образа усилился в середине 1950-х годов.

После смерти Сталина в 1953 году Хрущёв и его соратники быстро устранили Берию — главу НКВД, напрямую ассоциирующегося с массовыми репрессиями. Уже в 1954 году был создан КГБ — новый орган госбезопасности с формально более ограниченными полномочиями. Хрущёвская «оттепель» открывала неудобный разговор о сталинских преступлениях, и власть была вынуждена признать произвол спецслужб эпохи Берии.

Но вместо того чтобы увековечить память жертв сталинского террора, было выбрано другое решение — вернуть «чистый» образ истоков советских спецслужб через фигуру Феликса Дзержинского.

20 декабря 1958 года на Лубянке, напротив здания КГБ, была установлена бронзовая статуя председателя ЧК. Церемония открытия освещалась в «Правде» и «Известиях». В «Известиях» утверждалось, что на открытие памятника пришли десятки москвичей: художники, учителя, врачи, студенты. На церемонии одна из московских учительниц назвала Дзержинского «ярким образцом» для всех советских людей, «вдохновляющим примером» для советской молодежи, пообещав от имени учителей воспитывать в ней «высокоморально-политические качества», которыми он обладал. Статуя Дзержинского должна была символизировать чистоту Лубянки, «следить» за чекистами, а также стереть негативные ассоциации с недавним прошлым репрессий.

Укрепление преемственности КГБ и ЧК было главным элементом восстановления доверия населения к органам безопасности после сталинского террора, а все зверства спецслужб сталинского времени списывались на расстрелянного Берию. Действительно, Дзержинский умер в 1926 году, до начала Большого террора, и это делало его удобной исторической фигурой: ведь он не был напрямую связан с преступлениями, которые еще оставались свежи в памяти людей.

Параллельно с восстановлением имиджа советских чекистов (и правопреемника НКВД — КГБ), государство начало активно публиковать литературу о Дзержинском, в которой ему приписывались различные высокие нравственные качества. Так, в 1955 году в одной из книг говорилось, что, находясь в заключении и несмотря на тяжелую болезнь, он несколько раз выносил своего сокамерника, едва способного передвигаться, на тюремный двор (тот факт, что до революции Дзержинский действительно много времени провел в тюрьме, помогал создать образ страдальца). В другой книге 1962 года подчеркивалась любовь Дзержинского к природе:

вспоминалось, что, собирая цветы, он осторожно переставлял ноги в тяжелых сапогах, чтобы «не наступить на красивое растение или муравейник». А в январе 1965 года в журнале «Пограничник» лицо Дзержинского вообще изображалось парящим в облаках — с явным намеком на его «святость».

Несмотря на то, что фигура Дзержинского тоже была кровавой, Хрущёву удалось использовать ее для восстановления репутации спецслужб: делался упор на добродетель первого главы ЧК, а до разговоров о его «кровавости» дело не дошло — десталинизацию быстро свернули.

Во время августовского путча 1991 года статую Дзержинского низвергли — и этот момент символизировал изгнание чекистов из российского символического пространства. Советские спецслужбы переживали тяжелый период — реорганизации, увольнения и т. д. Однако в 1995 году была создана ФСБ, и начался процесс изобретения новых чекистских традиций, а также восстановления репутации российских спецслужб. Если Хрущёв делал это через фигуру Дзержинского, то Путин — через фигуру Андропова, главы КГБ с 1967 по 1984 год. Так, в декабре 1999 года, незадолго до того, как стать президентом, Путин восстановил мемориальную доску Андропова на Лубянке, демонтированную в августе 1991 года. В июне 2004 года была учреждена Андроповская стипендия ФСБ. Об Андропове были созданы телепередачи и написаны биографические книги. В них Андропов представлялся неподкупным и аскетичным (таким же представляли и Дзержинского в 1950-х годах).

Фигура Андропова была куда менее кровавой и более безобидной, чем фигура Дзержинского. Именно в период его руководства КГБ превратилась в одну из самых влиятельных спецслужб мира — не инструмент массового террора, а сложный и эффективный аппарат контроля.

И хотя КГБ оставалась репрессивным органом, она принципиально отличалась от ЧК, действовавшей практически без каких-либо правовых ограничений. Обращение к образу Андропова при Путине в начале 2000-х годов было попыткой восстановить уважение к спецслужбам через образ эффективности и профессионализма.

Однако сегодняшнее возвращение фигуры Дзержинского — включая присвоение его имени Академии ФСБ — явно сигнализирует о другом. Это уже не про восстановление уважения, а скорее про страх и произвол как основу деятельности российских спецслужб. И здесь возникает более тревожный вопрос: это символическое предупреждение о будущем курсе ФСБ в сторону более жестких репрессий или фактическое признание того, что страх и репрессии уже стали нормой в современной России, а новое поколение спецслужб его только усилит?

По материалам: Julie Fedor, Russia and the Cult of State Security: the Chekist Tradition, from Lenin to Putin (London: Routledge, 2013).