«В стране изменился состав воздуха»

Россияне, кажется, еще никогда не были так сильно недовольны властью. Александр Баунов — о том, как Путин стал обузой и почему люди чувствуют его страх

В 2026 году недовольство режимом Путина достигло максимума. В элитах раскол, а как закончить войну — никто не знает. Жизнь россиян при этом лучше не становится, а скорее наоборот. Война активно пришла уже и на Урал, а ФСБ тем временем доламывает и без того заблокированный со всех сторон интернет в России. О том, как власти в очередной раз нарушили свой же негласный договор с обществом и к чему это может привести, рассуждает старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии Александр Баунов.

В России словно бы изменился состав воздуха или, если смотреть извне, заволокло. Свидетельства приходят со всех сторон. В соцсетях и в разговорах по обе стороны границы щедро используют образы материально-телесного низа. Недавно бодрившиеся бизнесмены пребывают в мрачном настроении. Лоялисты жалуются на запреты и репрессии.

Повсюду несолидный управленческий хаос по мелочам. Сочинение главреда RT внезапно появляется среди претендентов на литературную премию уже после публикации списка, зато великого Александра Сокурова приглашают на Московский фестиваль за наградой и не награждают. Книги классиков литературы обклеивают грозными предупреждениями, визуально приравнивая к произведениям «иноагентов». Компетентные органы публикуют долгосрочные планы обороны в сети, и оказывается, что защищаться от вражеских дронов планируется и в 2030 году. Сконструированные на коленке в АП «Новые люди» вдруг обгоняют старейшие думские партии, только потому что выглядят чуть менее оголтело.

Пропагандисты, торжествовавшие три-четыре года назад победу, в том числе над знакомыми, теперь в интервью и видеообращениях переосмысляют свой выбор. Царь-колокол кремлевского телевещания нехотя прогудел извинения перед моделью из запрещенного инстаграма.

В обращении Виктория Боня утверждает, что знает проблемы страны лучше, чем президент, и эту уверенность никто среди широкой аудитории не оспаривает. Конечно, лучше.

В Москве должен пройти парад Победы, но не слышно о репетициях, ради которых прежде за две недели перекрывали центр. В прошлом году — уже 23 апреля. От парада, сообщают, останется пешая версия малым числом личного состава без техники. Как у коллекционеров автомобильных моделей — в масштабе 1:42. Если бы могли, провели бы настольный. Зато первое лицо будет меньше находиться на трибуне в известном месте в заранее установленное время.

Тяжелая техника из грозного оружия превратилась в неуклюжие мишени не только на параде, но и в бою. Военкоры собирают на электросамокаты, обвешивают «буханки» ящиками из-под бутылок, но такую технику на парад не вывести. Можно приволочить ядерные ракеты — последний козырь, лучше незаряженные.

Дело в первую очередь в страхе. Но также и в символическом зиянии между праздником и реальным состоянием дел. Все в России знают, что победителей не судят. А не победителей, получается, судить можно. Именно этот процесс уже начался в отношении Владимира Путина.

Злитесь из-за блокировок? Мы понимаем! Никто не должен указывать вам, что читать и где общаться. Мы делаем все, чтобы помочь людям в России сохранить доступ к свободному интернету. Но нам нужна ваша помощь. Дорогие читатели не в России, мы просим вас оформить небольшой ежемесячный донат. Мы знаем, что есть еще сотни людей, которые могли бы это сделать. Дорогие читатели в России, у вас тоже есть возможность нас поддержать. Вместе мы справимся.

Почему Путин превращается в обузу

Мы наблюдаем три смежных процесса. Меняется отношение к Путину, и уходит экономический оптимизм и связанный с ним повседневный патриотизм, радующийся выживанию вместо развития (спасибо, что живем). Наконец, люди осознают невозможность победить в войне.

Символический рубеж в 1418 дней оказался роковым. Российский режим сам загнал себя в хронологическую ловушку ВОВ, объявив противников новыми нацистами, а собственных наемников поставив в один ряд с солдатами Красной армии. Теперь указания на «другой характер конфликта» не работают.

Вся государственная машина, медиа, правительство, парламент, церковь и спецслужбы по-прежнему работают на одну и ту же задачу — спрятать ошибку Путина, совершенную в 2022 году. Но получается все хуже.

Путин теряет волшебную силу. Власть по-прежнему безраздельно в его руках, но магия власти уходит. Проступает и его настоящий облик. Люди все чаще замечают сутулящегося суетящегося старичка на тонких ногах с растаявшими мышцами под обвисшим костюмом. Предвоенного Путина с голым торсом на вороном коне теперь невозможно себе представить. Прыг в котел, да там сварился.

Под стать облику меняется речь — больше не царственная. Когда-то четкие и по-своему грозные фразы тоже обвисают — становятся округлыми и путаными, бесконечными и порой бессмысленными. Часто они разбегаются в разные стороны от темы. Дедушка с нашего двора, как положено, рассуждает о политике, истории и счетах за коммуналку, но ему не сразу удается выразить мысль. Он пускается в импровизированные отступления и договаривается до полного вымысла, вроде немецких солдат, которым в тылу не вязали носочков. Или говорит про «иноагентов», которым у нас ничего не грозит, пусть только источники финансирования раскроют, хотя сам недавно подписал совершенно другой закон, и реальность тоже совершенно другая.

Путин больше не супермен на страже интересов простых людей, он боится дронов и интернета больше, чем простой человек. Он растерян и больше не способен внушить уверенность даже в представителей правящей верхушки. Из гаранта он превращается в обузу.

Как в России сложилось новое благополучие

Настроения начала 2026 года разительно отличаются от тех, что были год назад. Российское общество словно проделало полный круг от самых мрачных ожиданий начала СВО через эйфорию выжившего к новому циклу сомнений и страхов. Даже официальный рейтинг Путина заметно просел.

С лета 2022-го шло успешное привыкание к войне. 2024 год принес настроение «повседневного патриотизма», когда после первого военного шока, мобилизации, ухода брендов, отъезда друзей и знаменитостей, волны репрессий и запретов, пригожинского мятежа на руинах старой жизни сложилось новое благополучие. С ним пришло ощущение хрупкого спокойствия и даже вернулся оптимизм.

Выяснилось, что Россию не просто вычесть из мировой экономики, армия провалила блицкриг, но от бегства вернулась к наступлению. Рубль не рухнул бесконтрольно, государство не закрыло границы, не заморозило вклады. Промышленный рост, безработица, зарплаты показывали результат лучше довоенных прогнозов. Глобальный Юг не отвернулся, а отношения с Трампом вернули Россию в мир большой дипломатии.

Режим преуспел в том, чтобы навязать обществу ощущение одного корабля, на котором вместе предстоит спастись или погибнуть. Невозможно ведь потопить капитанский мостик отдельно от судна. Естественное во времена репрессий расхождение политического языка внутри и вне страны удалось раздуть до противоречий, нечастых в истории других диктатур. Для многих противников войны внутри России исторически сомнительное утверждение о том, что у эмигрантов нет политического будущего и даже настоящего, превратилось в аксиому.

В то время как «жесткие патриоты» требовали больше бомбежек, повседневный патриотизм радовался сохранению привычных форм жизни вопреки обстоятельствам. Даже для противников войны экономическое выживание стало предметом своеобразной гордости. Так у них со сторонниками войны возникло что-то вроде общей платформы. Весной 2026 года этого общего настроения больше нет.

Как власти нарушили свой же договор с гражданами

Начав полномасштабную агрессию против Украины, российский режим разрушил прежние компромиссы с гражданами, но оперативно предложил им новый: можно жить вне войны, но нельзя быть против войны. Принявшим предложение российский режим был готов разрешить образ жизни насколько возможно близкий к довоенному. Правда, согласия особенно и не спрашивали.

Этот размен был принят огромным числом, если не большинством, — одними от безвыходности, другими от искреннего безразличия к чужим бедам. Показательны обиды части россиян на западные компании в 2022 году, когда именно Запад стал источником ломки привычного уклада.

К весне 2026-го российский режим бесцеремонно нарушил одно за другим условия компромисса. Источником дискомфорта на этот раз оказались не чужие, а собственные власти, и это не осталось незамеченным. Общество согласилось не замечать войну совсем не для того, чтобы самому стать объектом запретов и репрессий. «Обманули, надули!»

Внедряя «Макс» вместо привычных средств связи, государство буквально развязало внутреннюю СВО: грубо пересекло личные границы, вторглось в пространство малых сообществ — коллег по работе, соседей по двору, семейного общения. Официальная претензия государства к чужим мессенджерам состоит в том, что они для него непрозрачны, значит, отечественный по определению прозрачен.

К последнему особенно чувствительны жители несвободных стран, ведь личное пространство — единственное, что у них остается после того, как государство захватило общественное пространство.

Мессенджеры — это еще и среда, где люди договариваются о взаимных платных услугах. Подозрение, что государство хочет прийти за этими деньгами, подкрепляется фискальными ужесточениями последних месяцев, вроде повышения НДС с 20 до 22%, или тем, что с 1 июля банки будут обязаны указывать ИНН участников переводов в системе быстрых платежей. Инфляция снизилась до 5,6%, но субъективное восприятие роста цен и тарифов совсем другое. Оно опирается на чеки в магазинах и ресторанах, а не на данные ЦБ.

Страна вроде бы может себе позволить текущие траты на войну, но, как и в общественных настроениях, в экономике наметился разворот. Год начался с первого за десятилетие секвестра бюджета, всем велели резать расходы.

Макроэкономические показатели свидетельствуют, что Россия может позволить себе нынешней уровень военных расходов. Военный рост больше не означает роста доходов и возможностей. Тональность совещания по экономическим вопросам у Путина 15 апреля резко отличалась от предыдущих встреч президента с экономическим блоком. Экономисты в правительстве, которые недавно чувствовали себя увереннее военных, узнали, каково быть российским генералом. Отрицательный рост в 1,8% за январь — февраль, судя по мрачному тону главнокомандующего, приравнен к отступлению.

Почему на этот раз под критику попал лично Путин

После возвращения Путина в Кремль в 2012 году многие почему-то надеялись, что он будет блокировать самые одиозные инициативы чиновников, поддерживая репутацию разумного правителя. Нынешнее отключение интернета возродило похожие надежды — столь же напрасные.

Выступление Виктории Бони стало по-настоящему поворотным моментом. Во-первых, оно было адресовано напрямую Путину, а не нижестоящим органам вроде Роскомнадзора, а значит, источником проблем, пусть косвенно, назван лично президент.

Во-вторых, вся концепция СВО строилась на том, что президент сидит выше граждан и знает, откуда готовилось нападение. Обращение полностью переворачивает эту конструкцию. Мы, народ, знаем, а президент — нет: ни про интернет, ни про коров, ни про Туапсе.

Из этого следует, что он, возможно, и про войну не знает, и когда начинал, тоже не знал. Так стихийно была открыта дилемма диктатора: ограничивая информацию для других, он перестает получать ее сам, оказывается в «салазаровском» информационном пузыре.

Между тем Владимир Путин подтвердил, что ограничения одобряет он лично. Мучительный разговор с военной связисткой на праздничной встрече с женщинами по степени высочайшего принуждения напоминал диалог с Сергеем Нарышкиным на заседании Совбеза накануне начала СВО. Путин буквально вынуждал собеседницу сказать, что телеграм опасен для армии. Что касается отключений интернета, то и тут, по его словам, «всегда в приоритете обеспечение безопасности людей».

Российский лидер вновь навязывает классический авторитарный размен свободы на безопасность, но проверенный механизм буксует. Люди буквально говорят: «Пусть дроны, но чтобы интернет работал». Конструкция оголяется: раз граждане готовы терпеть опасности, сопряженные с правами, о чьей безопасности идет речь? Им предлагают обменять свои права на безопасность лидера.

Крепнет чувство, что блокировки направлены не против врагов, а «против людей». В начале войны комментаторы на страницах чиновников одобряли карательные меры. Теперь очередные акты борьбы с «предателями» публика встречает фразами: «Других проблем в стране нет».

Характерные для авторитарных обществ красные линии чаще всего формулируются в виде негативной свободы: пусть наверху делают что хотят, лишь бы меня не трогали. Границы проходят буквально по порогу квартиры и по контурам тела. Классический бартер политической пассивности на приватную автономию в современной России попросту перестает работать.

Авторитарный СССР столкнулся с чем-то подобным, когда Юрий Андропов, не обеспечив людей товарами, пытался наказывать за хождение в рабочее время по магазинам. Или во время антиалкогольной кампании Михаила Горбачева. И совсем недавно во время ковидных ограничений, когда даже реальную опасность не удалось обменять на всеобъемлющие ограничения.

Как проявляется раскол элит

Выступление Виктории Бони спровоцировало публичный раскол элит. Часть гражданской бюрократии явно попыталась воспользоваться им, чтобы сбавить темп запретов. Песков сообщил, что в Кремле знают об обращении, а подчиненный Кириенко Сергей Новиков и вовсе объявил, что «в России уже невозможно что-то запрещать». Кураторы государственных медиа принудили воинственного Соловьева пойти на мировую.

Даже Путин осторожно покритиковал тех, кто увлекается блокировками. Сперва порекомендовал органам лучше объясняться с гражданами, а потом призвал «не зацикливаться на запретах».

Беспрецедентным является не только акт обратной связи на высшем уровне по инициативе снизу, но и осторожная критика первого лица в адрес спецслужб, которые Путин обычно выгораживает.

Это выглядит как выигрыш гражданских бюрократов. Скоре всего — временный, накануне думских выборов. Теряющий равновесие глава режима пытается восстановить баланс перед выборами, но спецслужбы уже берут людей в окружении Кириенко. На отсутствие успехов на фронте неизбежно продолжат отвечать победами в собственном тылу. Силовой перекос режима в военное время выглядит необратимым. А как закончить войну, режим не знает.

Почему настоящая причина всех проблем — это страх

Настоящие виновники смены настроений в России не спецслужбы, не бунтующие блогеры и не рациональные элементы в рядах режима.

Успехи ВСУ заставили российские власти нарушить компромисс с лояльным большинством, готовым не замечать войну. А способность украинцев поражать цели в глубине российской территории придала уничтожению Али Хаменеи особенно зловещий смысл.

Украинские военные наносят чувствительные удары по нефтяным заводам, хранилищам и другим объектам почти по всей России. Показатели нефтяного экспорта и военного производства не обрушились, но факелы, пылающие от Усть-Луги до Туапсе, создают картину неотвратимости наказания, которое, как известно, важнее его жестокости.

Украинское сопротивление в сочетании с революцией ВПК создало военный тупик и превратило линию фронта в килл-зону. Военкоры даже перестали требовать мобилизации, потому что дроны теперь просто убьют больше людей. Повторяется ошибка Первой мировой, когда армии попали в технологический разрыв и новшества вроде пулеметов и колючей проволоки обессмыслили наступательный дух предыдущих войн.

Стойкость гражданского населения Украины, особенно зимой, опрокинула российский расчет победить за линией фронта. Хотя отношения украинцев с властью никогда не были простыми, граждане не пошли свергать Владимира Зеленского, а озаботились покупкой генераторов.

Расчет Москвы на то, что в лобовом столкновении западная экономика свернет первой, тоже не оправдался. Арена, где Россия готовилась демонстрировать свои преимущества — военное превосходство и экономическую непотопляемость, — превратилась в витрину ее уязвимостей. Страх стал слишком заметным мотивом действий российской власти. Исчезающую магию приходится заменять принуждением. Поэтому у российских спецслужб настоящее головокружение от полномочий.

Начало большой войны в 2022 году заставило элитные группы сплотиться ради выживания. Неясность с ее завершением оборачивается трещинами по фундаменту и потолку режима, все здание перекосило. Даже сохранившись, он не будет похож на себя.

Исследователи, которые описывают завершение политических периодов, узнают этот трудно передаваемый словами запах угасания. Когда старая власть еще не ушла, но уже перестала восприниматься как естественная, само собой разумеющаяся.

К ней больше не жаждут прислониться как к источнику силы. Власть в свою очередь бросается доказывать, что с ней все в порядке, суетится, накапливает ошибки, сдает то вперед, то назад, как буксующая в грязи машина.

Система остается на своем прежнем месте, но смещается восприятие: она «уже не та». Начинается разворот в общественных настроениях, открывающий самые неожиданные возможности, привлекательные и страшные. В России этому чувству посвящена целая большая литература начала прошлого века. И возможно, будет посвящена еще одна в нынешнем.

Александр Баунов