«86% россиян считают то-то и то-то». Говорят ли опросы что-то о нас?

материал: Роза Люкс, Максим Слав
иллюстрации: София Хананашвили

С начала года уровень доверия президенту РФ обвалился на десять процентных пунктов, показав самые низкие значения с начала войны. Эта новость вызвала ажиотаж, хотя рейтинг власти всё ещё находится на экстремально высоких отметках. Интерес к таким индексам зачастую сопровождается их жёсткой критикой: в СМИ регулярно ругают опросы общественного мнения, например, за недостоверность данных, неверное отражение действительности или манипуляции с формулировками вопроса. Демагог попросил разобраться оставшуюся социологин Розу Люкс и эмигрировавшего социолога Максима Слава с тем, описывают ли опросы реальную картину, когда в медиа появляются заголовки, вроде «Больше половины россиян против войны» или «Россияне теряют доверие к Путину»? Существует ли вообще «общественное мнение»? И можно ли его вычислить?

Единого определения общественного мнения нет. Чаще всего в дискуссии сначала разбирается, что такое «мнение», потом — что такое «общественное», а в конце эти понятия пытаются соединить. Но можно описать так: общественное мнение — это публичное высказывание относительно какой-либо темы.

Это не консенсус на уровне страны или группы, не разделение суммы мнений людей по какому-то вопросу, а мнение именно публичное. Как только человек делится своими мыслями, он запускает череду рассуждений вслух и про себя — стороны дискуссии определяются со своим мнением. Дело не в популярности мнения, не в соответствии мейнстриму, не в индивидуальности и неповторимости (его может никто не поддержать). Обсуждаемая проблема может касаться человека, а может и нет. Только будучи известным другим, мнение становится общественным.

Что формирует общественное мнение?

Одним из первых общественное мнение начал изучать французский социолог и криминолог Габриэль Тард. Для него это кратковременная и более или менее логичная группа суждений, которой придерживаются многие люди в одном и том же обществе, то есть в одной и той же стране в один и тот же период времени. При этом важно, как люди понимают, что думают они сами и что думают другие по тому же вопросу.

Тард изучал общественное мнение как мнение публики, то есть людей, не находящихся в одном пространстве, но обладающих схожей информацией, которую они получают в первую очередь из СМИ. В этой системе координат именно различия в информации, которую публикуют в разных изданиях, и в том, как её преподносят, становятся фактором формирования мнения у читателей. Например, мы знаем, что информация в «Медузе» отличается от информации в издании «Россия сегодня» — не только потому, что они освещают разные события, но и потому, что у их авторов разные ценности и убеждения по одному и тому же вопросу. Таких авторов мы называем лидерами общественного мнения. Как следствие — мнения людей, читающих «Медузу» и «Россию сегодня», по одному и тому же вопросу будут различаться. И эта связь — обращённая от «Медузы», Лаврова или Канье Уэста к публике — для Тарда очень важна.

Но если лидеров мнений много, можем ли мы всё ещё говорить, что «все россияне считают то-то и сё-то»? У Тарда публики были бы, действительно, разделены хотя бы на медузистов и россиясегоднистов. Но с этим были согласны не все авторы. В статье современного социолога Иржи Шубрта это называется спором между монистами и плюралистами. Монисты подчёркивают важность какого-то единого мнения, которое преобладает в обществе. Плюралисты, наоборот, обращают внимание на разногласия мнений у различных групп. Более того, сторонники второго подхода говорят не только о множестве существующих мнений, но и о множестве самих общественностей, в которых эти мнения формируются. То есть мы не можем сложить всех россиян и говорить об их отношении к чему-то, слишком разнородной будет эта группа. А если общественностей несколько, у каждой может быть своё «общественное мнение».

Плюралистический подход кажется более адекватным для описания реальности. Но если придерживаться его, возникает вопрос: Окей, россиян много, и они разные, но можем ли мы сложить их «общественные мнения» (или общественные мнения 86% россиян) и получить какое-то «одно общее общественное мнение»? Строго говоря, существует какой-то набор консенсусов: убийство — это плохо; инцест тоже; есть детей нельзя... В целом, Тард будто предполагает, что если всё общество обвить одной сеткой государственной пропаганды, то будут ещё какие-либо точки консенсуса. Но не только феноменально трудно обвить общество сеткой — пропаганда всегда наталкивается на личный опыт людей, на их мнения и чаяния. Когда же этого опыта нет, люди легче перенимают мейнстримную точку зрения.

Об этом пишет философ и социолог Пьер Бурдьё в своей статье «Общественное мнение не существует». Во-первых, как замечает автор, мнение детерминировано личными предрасположенностями и принадлежностью к социальным группам. И, соответственно, само наличие мнения о чём-то зависит от того, с чем сталкиваются члены рассматриваемой группы. Далеко не все имеют мнение по какой-то конкретной теме. Во-вторых, не все мнения на самом деле значимы, даже если они оптимальны. Общественное мнение формируется не из конкретных вопросов, а из набора циркулирующих (прежде всего в СМИ) новостей, комментариев и заявлений, которые предполагают ограниченное число уже кем-то выбранных вариантов суждений. И, в-третьих, общественного консенсуса, который предполагает сам вопрос по какой-либо проблеме, на самом деле нет (это опять же детерминировано социальными группами, классами и степенью мобилизации такого мнения), хотя иногда может сложиться обратное ощущение.

Например, в 1968-м во Франции разразилась череда забастовок, митингов и общественных выступлений, которые исходили от разных движений: одна — студенты (и академическая среда), другая — рабочие. Эти движения объединились, потому что видели одну проблему — капитализм. Но у этих движений были абсолютно разные виды критики этого капитализма: одну известные социологи Эв Кьяпелло и Люк Болтански описывают как художественную (т. е. нацеленную на большую свободу), а вторую как социальную (т. е. нацеленную на социальную защищённость). Художественная критика исходила, соответственно, от студентов, а социальная — от рабочих и профсоюзов. Тут очень хорошо видна разница в тех социальных условиях, которые детерминируют мнение группы, как пишет Бурдьё. Студенты, не включённые в рынок труда, или молодые специалисты, только что вышедшие из тех самых университетов на рынок, имеют совершенно иной опыт и, как следствие, взгляд, чем рабочие, проработавшие двадцать лет на заводе.

И вот можно ли их мнения складывать? И да, и нет. Да — потому что они объединились в некоторое единое движение. Нет — потому что их критика государства и капитализма были совершенно разного рода.

Есть ли в этой схеме место государству?

Да. Во-первых, любое правительство так же заключает в себе какое-то количество лидеров общественного мнения. В некоторой степени большие полномочия и аура государственного авторитета сами по себе дают трибуну. Во-вторых, у правительств — демократических и нет — есть своя информационная политика. В-третьих, право (принятие законов и принуждение их соблюдать) создаёт рамки легального: и это само даёт представление о том, что является статусом-кво (а статус-кво легче поддерживать), а что — нет.

Тут стоит упомянуть теорию «спирали молчания» Элизабет Ноэль-Нойман. Суть заключается в том, что когда мы видим, как какие-то идеи более популярны и их поддерживает большее количество людей, имея противоположное мнение, мы реже им делимся. Или совсем не делимся. Очень хорошо это демонстрируется текущей ситуацией в России: на каждом углу висят плакаты с предложением вступить в ряды армии России, а за другое мнение сажают. Будет ли человек на свой страх и риск высказывать своё противоположное официальному, провозглашённому на каждом столбе мнение? Даже если и будет, то скорее на кухне с друзьями.

Для существования этого эффекта не обязательно преследовать за противоположное мнение. Человек замолкает, не видя поддержки вокруг, предполагая, что все думают по-другому, даже если реальное соотношение мнений равно.

Почему опросы общественного мнения не измеряют общественное мнение?

То, что нам обычно преподносится как общественное мнение по какому-либо вопросу (например, «россияне не считают высшее образование обязательным условием для успешного трудоустройства»), на самом деле есть результат опросов общественного мнения. Разница прежде всего в том, что опросы общественного мнения конструируются исследователями. И здесь может возникнуть множество различных методических и методологических проблем, связанных с тем, во-первых, кого и, во-вторых, как эти исследователи будут опрашивать.

В первом случае мы говорим о том, что некий отбор респондентов (так называемое смещение выборки) будет происходить в любом случае. Не у всех есть телефоны. Не у всех есть доступ к интернету, а даже если есть, не все увидят вашу гугл-форму. Выбор метода опроса (личный опрос, телефон, интернет) тоже будет влиять на результаты опроса просто потому, что люди по-разному думают при разных форматах опроса. Эти отличия могут быть существенными.

Во втором случае важно, какой вопрос вы ставите. Например, если вы собираете мнения о системе образования, вы можете спросить, чем недовольны респонденты, а можете переформулировать: одобряют ли люди директора школы или факт существования нацпроекта «Образование». При этом, возможно, кого-то не устраивает, как директор одевается, поэтому одобрять его не будут, а нацпроект одобрят все, потому что у него по ассоциации с федеральной властью есть аура авторитета. За расхождениями между формулировками всегда кроются различия в социальных группах и СМИ. И результаты — эти искусственные расхождения и схождения в мнениях — могут использоваться для мобилизации (или демобилизации) определённых групп.

Вышеперечисленное не означает отсутствия общественного мнения как такового, т. е. не означает существование публично высказываемых суждений. Однако мнения, как его предлагают опросники (т. е. мнения как чёткого и устойчивого видения ситуации, идеально описываемого ответом на вопрос), не существует. Например, чем дальше ты от системы образования, тем меньше ты знаешь о внутренних проблемах, тем меньше тебя это интересует, тем меньше сформировано твоё собственное мнение и тем больше ты опираешься на мейнстрим, который формируют среди прочего опросы общественного мнения. Но, конечно, то, что фиксируют опросы, может и формально совпадать с реальным соотношением суждений, представленных в обществе.

Как отбираются россияне?

От критиков опросов общественного мнения в России можно услышать, что никакие опросы сегодня не работают, намекая в том числе на «спираль молчания». А в то же время мало что вызывает такое же оживление, как падение рейтинга президента. Мы действительно знаем, что, например, после начала войны доля людей, соглашающихся проходить опросы, упала с естественных двадцати до пяти процентов. Можем ли мы из этого предположить, что эти пять процентов отвечающих — наиболее храбрые или, наоборот, наиболее совпадающие по позиции с государством люди?

На самом деле вопрос «Кого опрашивают?» встаёт не только в России и не только в военное время. На Западе тоже задаются вопросом представленности различных групп в выборке: потому что вес людей с определённой позицией в конечном счёте сильно влияет на полученные результаты. Острее всего это ощущается в ситуации предсказания результатов выборов. Сегодняшняя опросная индустрия — результат эволюции, в которой побеждает точно предсказывающий выборы. Какое-то время в США просто опрашивали читателей газет, которые по совместительству оказывались активными избирателями. Это работать перестало, когда основной электорат сместился на другие группы населения. Позже американский социолог Пол Лазарсфельд выяснил, что общественные группы с разными тревожащими их вопросами также голосуют неодинаково. В более свежих вариациях — выборы с участием Трампа и дискуссии о том, кто молчит больше — реднеки-мужья или их жёны.

И вопрос не всегда состоит в том, сколько людей мы опрашиваем. Например, в 1936 году в Америке перед президентскими выборами еженедельный журнал Literary Digest провёл опрос, в котором поучаствовало больше двух миллионов респондентов. Казалось, что чем больше отвечающих, тем надёжнее, но в итоге реальные результаты выборов совершенно не совпали с их предсказаниями, зато совпали с предсказаниями Джорджа Гэллапа, опросившего всего пятьдесят тысяч. Здесь вопрос более методологически сложный, ведь результат зависит и от объёма выборки, и от способа её построения, и от самого метода опроса.

Например, сейчас в России всё труднее будет организовать онлайн опрос, потому что во многих регионах просто нет интернета. А ВЦИОМ, довольно активно пользовавшийся телефонными опросами, решил обратно перейти на face-to-face интервью: опросные звонки помечаются как спам и блокируются оператором. А в США очень активно использовался метод роботизированных телефонных интервью — можно представить, какую реакцию сегодня вызывает у респондентов монотонный нечеловеческий голос на другом конце трубки. Нереалистичные данные могут быть и при анализе публикаций в социальных сетях, что меняется не только в зависимости от социальной сети, но и от времени: посты вконтакте десять лет назад и сегодня имеют совершенно разный контекст, который раньше мог более точно предсказать результаты выборов мэра (Навальный против Собянина), а сейчас кишит проплаченными прогосударственными постами.

Можем ли мы утверждать, что люди, в конце концов попавшие в финальную выборку будут наиболее совпадающими с позицией государства? Тоже нет, потому что наиболее совпадающая с мнением государства группа в принципе в опросах не участвует.

Когда мы говорим про опросы общественного мнения, мы всегда имеем в виду средние значения. Этими же понятиями мы оперируем и при интерпретации. При этом интерпретация не всегда схватывает мнения различных групп, их она также усредняет, чтобы в конце концов получилось высказывание: «86% россиян считают то-то и то-то». Хотя и реальные группы могут быть неплохо представлены в выборке, полагаясь на критерий схожести мнений людей, находящихся в похожей социальной и классовой ситуации. Выборка всегда предполагает некоторую вероятность несовпадения результатов опросов с «реальными мнениями», вопрос лишь в том, насколько они будут высокими. А это мы можем узнавать, например, сравнивая между собой различные методы.

А может случиться и так, что у части людей просто нет мнения по определённому вопросу. И в таком случае неответы будут равносильны «затрудняюсь ответить».

Россияне против войны и Путина?

И вот получается, что утверждение «Россияне против войны с Украиной» (как и обратное «Россияне за войну с Украиной») имеет множество проблем. Во-первых, стоит поговорить о том, каких россиян и каких образом затронула война. Это участники СВО или их родственники? Это люди, проживающие под обстрелами? Или это москвичи, растерявшиеся из-за отключения мобильного интернета? Каждый из этих вопросов позволяет выделить свои социальные группы, в разной степени затронутые войной и её последствиями. Людей, непосредственно не сталкивающихся с военными действиями, заботит часто далеко не война, а цены на огурцы а магазинах.

Конечно, дальнейшие цепочки логических суждений могут привести к выводу, что цены растут из-за военных действий, последовавших за ними санкций, бомбёжек НПЗ и т. д. А могут и не привести. Так и ценностные убеждения могут привести людей к противоположным выводам, кто же, собственно, виноват в этих растущих ценах и отключениях сети, можно ли на это повлиять и что делать.

Формулировка тоже имеет значение. Различные термины вызывают те или иные ассоциации, а при отсутствии чёткого мнения могут склонять опрашиваемых к определённым ответам. Россияне против убийств, против войны, против войны с Украиной или против СВО? Конечно, убивать — плохо, это общественный консенсус. А если скажут «специальная военная операция»? А если спросят: «Вы поддерживаете или не поддерживаете решение президента России Владимира Путина…»? Спина сама выпрямляется. Мы при этом давно видим, что из всех россиян около трети поддерживают войну, около трети не поддерживают (десять процентов не поддерживают открыто), и ещё около трети не имеют мнения. При желании можно собрать как две трети против войны, так и две трети за.

С одобрением президента ситуация ещё более сложная, потому что сам по себе президент является слишком далёкой, абстрактной и недостижимой идеей. При этом спроси людей о том, как они относятся к действиям чиновников на местах, картина будет совсем иная. Почему? Потому что эти чиновники являются реальным выражением тех проблем или, наоборот, улучшений, в которых мы живём и с которыми сталкиваемся каждый день. Антропология говорит, что конструкция «царь хороший — бояре плохие» распространена в любых иерархических обществах, но верят в неё в первую очередь те недовольные, кто в целом согласны с общественным договором.

Дополнительную щекотливость опросам придаёт и то, что, согласно уважаемым нашим коллегам, Россия — это аккламационная демократия. Иными словами, именно из результатов опросов, выборов и референдумов происходит легитимность правящего режима. Падающие рейтинги, соответственно, означают потерю силы режима. В связи с этим, публикация негативных опросов — это не только отражение ответов реально существующих людей, но и действие, имеющее политическое последствия (а значит, и нечто, чем можно будет манипулировать в аппаратной борьбе, как предполагают Елена Конева и Константин Гаазе).