Прикус государства

Об аресте журналиста «Новой» Олега Ролдугина и обыске в редакции. И о причинах репрессий по поводу «персональных данных»

Сегодня, 6 мая, журналисту «Новой газеты» Олегу Ролдугину продлили срок содержания под стражей еще на два месяца. А в понедельник, 4 мая, Московский городской суд отказал в его апелляции на арест.

ТЕКСТ ОТ 6 МАЯ 2026 ГОДА
«Тверской суд Москвы продлил арест журналисту "Новой газеты" Олегу Ролдугину по делу о незаконном использовании и хранении персональных данных, якобы совершенных группой лиц (п. "в" ч. 3 ст. 272.1 УК РФ).

Судья Александра Лашина удовлетворила ходатайство следствия, оставив Ролдугина под стражей еще на два месяца. Следователь настаивал, что оснований для смягчения меры пресечения не появилось, и сослался на необходимость дополнительного времени для проведения следственных действий. Срок предварительного расследования продлен до 10 июля. Прокурор Злобин полностью поддержал позицию следствия.

Ролдугин возражал против продления ареста. По его словам, все материалы по делу уже изъяты, а значит, повлиять на ход расследования он не может.

"Я не согласен с ходатайством следствия: все материалы изъяты, информации о соучастниках или свидетелях в деле нет. С учетом моего семейного положения я не могу скрыться. Нет оснований считать, что я способен на что-либо повлиять — у меня изъяты все документы", — заявил он в суде».

И то, что говорит Олег, именно так. Его телефон и компьютер забрали, изучили, все вопросы по поводу того, что там нашли, были заданы, удалить оттуда что-либо обвиняемый не в состоянии — да и вообще ничего нового в изъятой технике появиться само по себе не может, как и пропасть.

Олег не отрицал, что пользовался чат-ботами при подготовке публикаций, не отрицал, что публиковал заметки в своем тг-канале, — говорил об этом в суде, и в этой части признал свою «вину» (если работа журналиста-расследователя как таковая может в принципе образовывать состав преступления). Насколько профессиональная деятельность Ролдугина подпадает под новую и очень странную статью Уголовного кодекса, оценит суд.

В чем тогда смысл продления стражи?

Ну практика показывает, что смысл содержать человека в СИЗО при таких обстоятельствах может быть только один —

оказать давление на обвиняемого или его родных, заплести какую-нибудь «оперативную комбинацию», чтобы там, где уже появиться ничего не может, что-нибудь все-таки да и появилось.

9 апреля был задержан журналист «Новой газеты», бывший главный редактор уничтоженного государством «Собеседника»* Олег Ролдугин.

9 апреля — сразу после обыска в квартире Олега — в редакцию «Новой» пришли с постановлением следователя на проведение неотложного обыска. А Ролдугина привезли в следственную часть ГУВД Москвы.

Адвоката к задержанному долго не допускали, лишь ближе к вечеру провели допрос в качестве подозреваемого. Прошу запомнить его процессуальный статус — подозреваемый.

На обыск в «Новой», который длился 13 часов, адвокатов вообще не пустили — они так и стояли за дверью под присмотром оперативных сотрудников.

10 апреля Олег Ролдугин был арестован Тверским судом Москвы на один месяц. Подчеркиваем: арестован в качестве подозреваемого.

После этого, чуть поняв, что, собственно, происходит, «Новая» опубликовала заявление редакции. Привожу полностью.

ТЕКСТ ОТ 11 АПРЕЛЯ 2026 ГОДА

Непредъявленное обвинение

«Во-первых. Человека — пока только подозреваемого в совершении чего-либо, не связанного с особо тяжким или тяжким преступлением, — нельзя так крутить и ломать под специально вызванные камеры пропагандистов. Это непрофессионализм, подлость, демонстративная агрессия, слабость и бессмысленная жестокость, ставшая государственной политикой.

Сотрудники полиции на словах любят «советские времена» — так вот тогда в подобных случаях достаточно было двух оперативных сотрудников в штатском, сказавших «пройдемте».

Теперь — о сути событий. Все эти два дня — 9 и 10 апреля — мы пытались разобраться, в чем, собственно, обвиняют Олега.

Не смогли. Несмотря на открытое судебное разбирательство в Тверском суде по избранию меры пресечения, Олега Ролдугина арестовали не по какому-либо обвинению, а по подозрению в чем-то.

В чем именно, в суде так и не стало ясно. Не стало ясно — ни в чем событие преступления, ни когда оно было совершенно, ни кем, ни кто потерпевший от этого неизвестного даже следствию преступления.

По существу, Олега Ролдугина, как мы можем предположить, подозревают в том, что он работал журналистом-расследователем и публиковал тексты, имеющие важное общественное значение, — о коррупции среди высокопоставленных чиновников (в том числе, и в правоохранительной системе).

Сам Олег в суде так и сказал: в чем обвиняют — он не знает, но предполагает, что задержание и возбуждение некоего уголовного дела, вероятно, может быть связано с осуществлением профессиональной деятельности. И в «Собеседнике», где он был главным редактором, и после того, как редакция под прессингом властей была вынуждена приостановить свою деятельность, и в «Новой».

Об этом говорила и его адвокат в ходе судебного заседания — о том, что они с Олегом даже не могут выработать позицию защиты, потому что никто не сообщает — а что, собственно, случилось и от чего защищаться.

Арест подозреваемого в некоем преступлении, которое никто не может назвать, — это абсурд.

Из разряда: в доме нашли компьютер, может быть, когда-то с помощью него нанесли какой-то вред — на этом основании арестуем-ка хозяина квартиры, а там разберемся: потерпевших найдем, поймем, когда это было, кто соучастник…

Большего о сути уголовного дела мы сказать не можем. И адвокаты не могут. И, очевидно, следователи тоже. Не потому, что дали подписки о неразглашении (сотрудники редакции в ходе обыска в помещениях «Новой газеты»), а потому, что нечего и разглашать.

Точно так же нам непонятна причина тринадцатичасового обыска в редакции большим количеством сотрудников в штатском. Что они могли искать, если суть преступления никому не известна?

Но можем сказать следующее: в чем бы ни заключалось обвинение, которое, может быть, когда-нибудь и будет предъявлено Олегу Ролдугину, оно, скорее всего, может быть связано с его профессиональной журналистской деятельностью, в ходе которой он доводил до общества ставшие известными ему сведения, касающиеся очень наглой коррупции высокопоставленных чиновников и силовиков. А жесткое задержание Олега и обыск в редакции, как мы можем предположить, были направлены, в том числе, и на то, чтобы заставить «Новую газету» приостановить свою деятельность.

Мы продолжаем работать.

Редакция «Новой» сделает все, что в наших силах, чтобы добиться освобождения Олега Ролдугина из-под стражи».

Что было дальше

Обвинение Олегу Ролдугину было предъявлено в понедельник, 13 апреля. До этого времени он находился в изоляторе временного содержания (ИВС) на Петровке, 38. И, по крайней мере, до 17 числа оставался там в ожидании недобровольного переезда в один из московских СИЗО.

Так как арестовали его на месяц, то следствие, судя по всему, вышло в суд с продлением сроков содержания под стражей чуть раньше — в период между майскими праздниками.

Адвокат Олега Марина Андреева в суде приводила аргументы того, почему его мера пресечения не должна быть связана с арестом. Олег страдает рядом серьезных заболеваний, у него на иждивении находятся жена и двое несовершеннолетних детей, один из которых нуждается в тщательном и постоянном уходе и лечении; на иждивении Олега и очень пожилые и больные родители. Ролдугин не привлекался ранее к уголовной ответственности, а скрываться — куда скроешься от любимых людей, которые нуждаются в помощи и с его арестом остались без средств к существованию?

Суд остался глух — что в наше время удивления не вызывает. Но эти аргументы повторятся в новом заседании по избранию меры пресечения, и они должны были быть учтены. И вот почему. Если ранее не только сам Олег не понимал, в чем его хотят обвинить, но и суд, то теперь обвинение предъявлено. И статья, написанная в постановлении, позволяет избрать иную меру — это не особо тяжкое преступление, оно не связано с преступлениями против жизни и здоровья кого-либо, не предполагает многомиллиардные хищения и прочее, что может оправдать содержание под стражей.

Статья эта — 272.1 ч. 3: «Незаконные использование и (или) передача, сбор и (или) хранение компьютерной информации, содержащей персональные данные, а равно создание и (или) обеспечение функционирования информационных ресурсов, предназначенных для ее незаконных хранения и (или) распространения». Группой лиц.

Статья

На этой формулировке и на этой статье следует остановиться особо. Она введена в Уголовный кодекс в ноябре 2024 года, изменена в феврале уже нынешнего. И до весны 2026-го была «спящей», дела по ней практически не возбуждались, а если и случалось такое, то они касались, прежде всего, фактов продажи неких данных сотрудниками полиции блогерам и журналистам.

(В этой связи вопрос: а те кадры обыска в «Новой», что попали на сайт газеты «Известия», они как там оказались?)

Так что дело Олега Ролдугина может стать прецедентным. Потому что он пользовался теми же возможностями, какими мог воспользоваться любой журналист, умеющий работать в интернете. Телеграм-боты.

Эта статья УК тесно связана с законом «О защите персональных данных», который переписывался бесчисленное количество раз и превратился в нечто, в чем разобраться не представляется возможным. А главное, даже и не пытайтесь понять: что такое персональные данные, когда нечто ими становится и при каких обстоятельствах, когда они подлежат разглашению (и какие), а когда — нет, что можно писать, а за что — сядешь.

Вот, например, номер телефона с фамилией и привязкой к соцсетям — это что? Не спрашивайте юристов, потому что они ответят: по ситуации. А ситуацию у нас определяют те, кто сажает, что дает им возможность интерпретировать любое действие так, как им выгодно. И статья УК тоже ничего не прояснит — она такая же «резиновая» и невнятная.

Помните про номер телефона? Цитирую УК: «Деяния, предусмотренные частью первой, второй или третьей настоящей статьи, сопряженные с трансграничной передачей компьютерной информации, содержащей персональные данные, и (или) трансграничным перемещением носителей информации, содержащих персональные данные, наказываются лишением свободы на срок до восьми лет со штрафом в размере до двух миллионов рублей <…>». Поехали за границу с телефоном — ну и приехали.

Это то, что касается не только журналистов и блогеров. Но вот если вчитаться в статью УК, то станет понятно, что при чьем-то желании любая работа журналиста может этой статьей обернуться.

В чем дело? Почему вдруг проснулись и разбудили этот состав «преступления»? Все просто — передел собственности, который начался в стране.

Приход к ранее недоступным возможностям новых и весьма голодных лиц, которым вовсе не хочется, чтобы форма их прикуса на чужом или государственном была зафиксирована.

И к этому подготовка шла давно — последние годы из публичной сферы вычищали все данные, которые могли бы свидетельствовать о коррупции: и данные реестра, и декларации чиновников — да практически всё.

И не случайно кто-то попросил малоизвестного депутата из парламента Татарстана весьма хитрым способом запустить в Госдуму законопроект о том, что любые данные о преступлении можно публиковать только тогда, когда приговор вступил в законную силу.

Я понимаю, что неприятно, когда пристально наблюдают за тем, как ты ешь, особенно чужое, а уж когда жрешь…

Вот вам и ответ на все вопросы.

Этот материал вышел в восемнадцатом номере «Новая газета. Журнал». Купить его можно в онлайн-магазине наших партнеров.

* Внесен властями РФ в реестр «иноагентов».