Рептилоиды и диско. Сверкающий морок

(Конспирологический гид для тех, кто ещё двигается в такт)

Ночной клуб «Млечный Путь Sapiens» напоминал инкубатор для инопланетных форм жизни, которые вылупились, огляделись и принялись осваивать бюджет, выделенный на светомузыку. Кислотно-зелёный неон пульсировал в такт биту трека, который даже не пытался быть мелодией. Зеркальные шары* висели не только под потолком, но и в туалете — чтобы, когда блюёшь, было красиво. Светомузыкальные установки плевались всеми цветами радуги сразу, создавая эффект, будто ты попал внутрь калейдоскопа, в котором заблудилось НЛО. Танцпол был пуст. Молодые люди сидели в телефонах, даже не делая вид, что пришли танцевать. Они просто хотели засветиться — в прямом и переносном смысле.

За барной стойкой стоял Вик. Крашенный в жгучего брюнета блондин с залысинами, в серебристой рубашке с декольте до пупа, откуда выглядывала татуировка — эмблема лейбла Casablanca Records. Его серьёзный возраст скрывался под слоем тонального крема, цинизма и показной несерьёзности в манерах. Он говорил с интонациями уставшего кастрата из оперы, который внезапно понял, что всю жизнь пел в рекламе стирального порошка. Перед ним сидел молодой человек. Студент. С расфокусированным взглядом. Он пришёл за эмпатией, информацией и коктейлем Harvey Wallbanger.

Вик ставит перед студентом стопку прозрачной жидкости с пузырьками, которая выглядит как слеза репликанта, но пахнет дешёвым лимонадом.

— На, хлебни «Метафизического коллапса». Не бойся, это просто спрайт и сироп от кашля. Главное — вовремя остановиться, а то начнёшь понимать тексты современных песен.

Студент пьёт, морщится, но не от вкуса, а от предчувствия правды.

— Вик, а ты застал Эпоху Диско? Я реферат пишу...

Вик достаёт из холодильника маленькую баночку с икрой, намазывает на тост, жуёт, не предлагая студенту.

— Застал? Малыш, я не просто застал. Я был элементом декора. Не для реферата, хотя тебе всё равно никто не поверит... Знаешь, в чём разница между моим поколением и твоим? Вы гуглите тексты, чтобы понять, о чём песня. А мы в них жили — и только утром, просыпаясь в чужой постели с чужим носом в твоём кокаине, понимали: мы не жили. Это диско жило нами. Ритм 4/4 — это не музыка, это частотный генератор, который вынимал из нас душу, пока мы думали, что просто танцуем. Вы сейчас танцуете, чтобы вас увидели. А мы танцевали, чтобы не видеть себя.

Вик подсаживается ближе. На его шее, в вырезе рубашки, видна цепочка с кулоном в виде золотого кокаинового зеркальца.

— Проект «Хиппи» ящеры провалили с треском. Они хотели получить послушных овощей, а получили пацифистов с гитарами, которые начали задумываться о смысле жизни. Для рептилоида задуматься о смысле жизни — это как для нас с тобой попробовать на вкус собственную ногу. Неприятно, бессмысленно и хочется откусить. К 74-му году в Пентагоне (под которым, кстати, до сих пор самая большая база рептилий на восточном побережье) запахло палёным. Адмирал Сквозиус вызвал аналитиков. — Вик изображает шипение с аристократическим акцентом.

— «Докладывайте, идиоты. Почему эти двуногие до сих пор не в зоопарке?»

— «Сэр, хиппи поют про мир и любовь. Это не поддаётся контролю. Мы внедряли идеи хаоса, а они создали коммуны! Мы дали им ЛСД, а они решили, что это духовно!» — Сквозиус бьёт хвостом по столу, ломая карандаш.

— «Хватит! Любовь отменяется. Мир отменяется. Врубаем заднюю. Им нужна новая религия. Религия, в которой не будет мозга вообще. Только ритм. Только блеск. Только... потребление».

— И тут на сцену выходит Проект «Студия 54». Кодовое название — «Сверкающий Идиот».

Вик включает старый iPod Nano, затертый до дыр. Из колонок начинает играть «I Feel Love» Донны Саммер — в этом стерильном пространстве, забитом бездушным техно-битом, её живая, дышащая плоть звучит как вторжение иной цивилизации.

— Слышишь? Думаешь, это просто песня? Это оружие массового поражения. Джорджо Мородер... ты думаешь, это итальянский продюсер? Ха! Это позывной. Ты вообще думаешь? — мы уже не могли, а про твоё поколение... Так вот, Джорджо Мородер — гуманоид с Сириуса-6, его настоящая фамилия Мородер-С’шарр. Он прибыл на Землю с единственной целью — удалить из музыки душу, оставив только трах. Диско-бит — это цифровой метроном сансары. Пока ты попадаешь в долю, ты существуешь. Как только музыка стихает, оказывается, что твой клёш держится на пустоте, а кокаиновая дорожка ведёт прямиком в отдел маркетинга преисподней. Понимаешь, хиппи было сложно контролировать, потому что у них были смыслы. Даже если смысл был «накуриться и смотреть на радугу», это был процесс. Диско же предложило процесс без процесса. Процесс как результат. Ты просто идёшь в клуб. Ты просто двигаешься. Ты просто смотришь на зеркальный шар. Это первый в истории человечества транс, достигнутый без шаманского бубна, а с помощью ритм-машины.

Студент пытается вставить слово, но Вик поднимает палец, украшенный перстнем с надписью «Parliament».

— А теперь слушай сюда. Фактология. 1977 год. Нью-Йорк. Студия 54. Это место, где фейс-контроль был жестче, чем на границе с СССР, но если ты выглядел как оживший галлюциногенный гриб, тебя пропускали без очереди. Кто туда ходил? Энди Уорхол, Трумэн Капоте, Мик Джаггер. Кто там работал? Наркодилеры, жиголо и танцоры. Кто этим управлял? Стив Рубелл и Йен Шрагер. Но настоящим хозяином был толстый ящер в человеческом костюме, который сидел в VIP-комнате и питался исключительно кокаином, потому что от нормальной еды у него чешуя тускнела. И вот смотри. Механика заговора.

Первый этап: Продакшн. Раньше музыканты собирались в гаражах. Их было сложно подкупить всех сразу. Рептилии внедрили концепцию студийных музыкантов. Знаешь, кто играл в 99% диско-хитов? Не группы. Это были наёмники из студии Muscle Shoals и ребята из MFSB (Mother, Father, Sister, Brother) — официально «Мать, Отец, Сестра, Брат», а по документам АНБ — «Межгалактический Фронт Системных Барабанов». Они были не людьми, малыш. У них у всех был идеальный тайминг. Потому что у них в ушах стоял не просто метроном, а сигнал со спутника. Кстати, диско-барабанщик — это единственный человек в мире, которого может заменить кухонный таймер, и никто не заметит подвоха, пока у таймера не закончатся батарейки.

Второй этап: Вокал. Кто пел про любовь? Негры, геи, женщины. То есть те, кого в 50-х даже к микрофону не подпускали. Рептилии решили: «Отлично! Сделаем так, чтобы белый гетеросексуальный мужчина чувствовал себя неуютно в собственной культуре. Заставим его подпевать фальцетом». Идея гениальная. Посмотри на Bee Gees. Барри Гибб пел так, будто ему яйца перетянули золотой нитью. И это был эталон! Мужчины красили волосы, надевали атласные штаны и начинали вилять задом. Цель достигнута — маскулинность нивелирована, самец превращён в украшение. Брюки-клёш были придуманы для того, чтобы в них было удобнее прятать хвост, если ты рептилоид, или запасную чекушку, если ты из простых.

Вик наливает себе чего-то янтарного, студенту — ещё спрайта.

— Третий этап: Кокаин. С ЛСД была проблема — он расширял сознание. Кокаин, который ящеры синтезировали в подвалах «Студии 54» (там прямо в вентиляции стояли установки по переработке листьев коки, которые доставляли дипломатической почтой из Боливии), кокаин работал иначе. Он создавал иллюзию контроля. «Я крутой, я всё могу, я куплю этот клуб!» Но на деле он просто сушил мозги. Человек переставал спать, переставал есть, переставал думать. Он только хотел ещё. Ещё бит, ещё блёсток, ещё порошка. Это был идеальный потребитель. Никаких рефлексий. Только движение.

Вик показывает на пустой танцпол.

— Четвёртый этап: Гомосексуализм как бизнес-модель. Не смотри на меня так, не будь ханжой. Ящеры — существа гермафродитные. Им вообще плевать на размножение, они клонируются в чанах. И они искренне не понимали, почему люди так зациклены на продолжении рода. Поэтому они решили: «А давайте отключим у них этот пункт?». Диско-клубы стали инкубаторами новой сексуальности. Это было гениально: смешать геев, натуралов, трансвеститов и наркоманов в одном тёмном помещении под четыре удара в такт. В такой толпе легко спрятать агента. В такой толпе легко управлять агрессией, переведя её в танец. Помнишь Village People? «YMCA»? Это же не песня, это гимн вербовки! «Ты можешь пойти в YMCA, там все делают это!» — они пели про общежития для христианской молодёжи, но все слышали — про оргии. Пока человечество спорило, что это — гимн свободе или разврату, ящеры сидели на крыше и ржали, сбрасывая кожу. Спор ради спора — лучший способ отвлечь от правды.

Студент молчит, только вертит трубочку.

— Donna Summer. Её стон в «Love to Love You Baby» продюсеры записывали 22 дубля. 22! Потому что не могли поймать нужную частоту. Эту частоту потом использовали НАТО для глушения радаров в СССР. Серьёзно. Чистая физика. Вибрация женского голоса на определённой ноте создаёт помехи. Пока их Брежнев кряхтя слушал западные новинки, американские самолёты незаметно залетали в воздушное пространство.

— Gloria Gaynor. «I Will Survive». Гимн феминизма? Ага, щас. Это был код для спящих агентов в Восточной Европе. На реверсе пластинки, если прокрутить её со скоростью 78 оборотов, было послание: «В случае провала операции "Диско", всем особям мужского пола сменить пол на женский и продолжать наблюдение». Ирония в том, что Глория сама не знала, что поёт

— KC and the Sunshine Band. «That's the Way (I Like It)». Самый тупой текст в истории. «Вот так, вот так, мне это нравится». Что «это»? Танцевать? Нюхать? Умирать? Расшифровка простая: частота повторения фразы синхронизировала биоритмы слушателей с частотой работы двигателей НЛО. Когда миллион людей одновременно трясёт головой под «That's the way... uh-huh uh-huh», они создают поле, в котором корабли рептилий могут проходить сквозь стены. Так они попали в Белый дом в 77-м.

Бесконечное повторение припева в диско-хитах — это классический мантровайзер. Пока вы триста раз подряд поёте «Stayin' Alive», ваши нейронные связи перепрошиваются под нужды рептильной администрации. Вы думаете, что празднуете жизнь, но на самом деле просто подтверждаете условия лицензионного соглашения на использование вашего биологического скафандра.

Пауза. Студент забыл про трубочку.

— Но это Америка. А была ещё Европа. И там, малыш, творились дела почище.

Студент замирает.

— Boney M! О, это вообще цирк с багамскими морскими коньками! Франк Фариан — ты знаешь, кто это? Супер-продюсер. Архитектор нового рабства. Он понял главное: не надо искать таланты. Таланты капризны, дороги и смертны. Надо собрать конвейер. У него в студии в Гамбурге стоял аквариум. Серьёзно. В аквариуме плавал маленький ящер, подключённый проводами к синтезатору. Ящер дёргал хвостом в такт, а Фариан записывал. Отсюда этот жирный бас, от которого у бабок подкашивались ноги в 76-м. А группа? Четыре человека с Ямайки и Монтсеррата, которых он нашёл в очереди за пособием. Они даже не знали, что поют. Им сказали: «Открывайте рты, остальное мы сделаем в студии». И они открывали. «Daddy Cool» — все думают, весёлая песенка про крутого папу. Ага. «Daddy Cool» — это обращение к Адмиралу Сквозиусу. «Daddy» — сленговое «папаша» среди ящеров. И когда они пели «She's crazy like a fool», они на самом деле шипели: «Она сошла с ума, как запрограммированный человек».

Хит! Мировой! А «Rasputin»? Ты вдумайся в текст. «There lived a certain man in Russia long ago, he was big and strong, in his eyes a flaming glow». Это же портрет рептилоида в человеческом облике! Глаза с огненным свечением — это вертикальный зрачок на красной подсветке! Они спели биографию своего собрата, который внедрился в царскую семью, чтобы развалить Российскую империю. И люди под это танцуют! Поднимают руки и делают «ла-ла-ла»! И главное — ни одного живого концерта нормально. Фариан боялся, что если они споют вживую, все увидят, что Бобби Фаррелл вообще не человек, а андроид с встроенным метрономом. И голос у него не свой — синтезаторный. Чистая симуляция.

Вик наливает себе ещё.

— А французы! Ottawan! «Hands Up»! Ты думаешь, это просто песня? Это инструкция по применению для людей.

Вик встаёт и начинает показывать движения, как заправский аниматор. Студент невольно следит за руками.

— «Hands up! Give me your heart!» — дословно: «Руки вверх! Отдай мне своё сердце!». Это приказ! Ящеры поняли, что со сложными текстами они прокололись. Надо проще. Настолько проще, чтобы даже зомби понял. — Hands up! (Подними руки, мы тебя сканируем) — Give me your heart! (Отдай душу, нам она всё равно не нужна, мы её в пробирку сольём) И люди поднимали руки! На дискотеках! Тысячи людей! В едином порыве! Это была генеральная репетиция. Рефлекс выработан.

А песня «D.I.S.C.O.»? «Madame, your panties are low»? При чём тут пантье? А при том, что на частоте, где произносится это слово, открывается портал в четвёртое измерение. Я проверял. У меня дома есть пластинка, если прокрутить её задом наперёд, слышно, как Вангард говорит по-арабски: «Аллах акбар, но диско важнее». Шутка. Или не шутка. Главная хитрость диско в том, что если ты не умеешь танцевать, ты просто говоришь, что это «самовыражение», и продолжаешь дёргаться так, будто в твоём комбинезоне запуталась разгневанная белка.

Вик садится, довольно улыбаясь.

— А итальянцы... Это вообще песня! Ты знаешь, почему итало-диско звучит так, будто его писал робот, который только что посмотрел порнофильм и пытается пересказать сюжет бабушке, которая плохо слышит? Потому что его и писали роботы.

В Милане в подвале сидели толстые лысые дядьки в очках. Они ни разу в жизни не танцевали. У них были калькуляторы. Они говорили: «Америка делает диско с душой? Это неэффективно! Давайте уберём душу, оставим только бас, и чтобы слова были на английском, но такие, чтобы никто не понял, о чём мы поём, потому что мы сами не знаем английского!».

— Raffaella Carrà — ты думаешь, просто тётя с чёлкой? Это был спецпроект для южных территорий. Её песня «A far l'amore comincia tu» — «Начни заниматься любовью первым» — это была гениальная диверсия. Пока вся Италия танцевала под её хит и показывала пальцем в телевизор, рептилоиды сидели в Женеве и потирали когти. Секса стало много, танцев — ещё больше, а детей... А детей резко стало меньше. Идеальная формула: население развлекается, потребляет, трахается, но не размножается. Демографический провал 70-х — дело рук Карра. Ящеры довольно щёлкали хвостами: материал для опытов и так есть, а лишние рты ни к чему.

— Gazebo с его «I Like Chopin»? Вслушайся в голос! Мужчина поёт так высоко, что собаки воют в ультразвуке. Это потому, что его, Газибо, кормили исключительно кузнечиками, чтобы связки растянулись. А «I Like Chopin» — это не про композитора. Это код: «I Like Shopping» — «Я люблю шопиться». Просто «ch» в ультразвуке не прослушивается, и все думали, что он культурный. А он про торговые центры пел. Гениально.

Светомузыка на потолке меняет цвет. Теперь всё залито ядовито-розовым.

Вик задумчиво крутит в руках зажигалку с логотипом Casablanca.

— Но самое смешное, малыш, случилось в 79-м. Ящеры перестарались. Они так хотели сделать человека овощем, что сделали музыку слишком... белой. Слишком стерильной. Они убили весь драйв, оставив один ритм. И тут появился он. Гроза рептилий...

Студент молчит, только смотрит.

Вик переходит на шёпот.

— Диско-саксофонист? Нет. Панк-рок. Видишь ли, панк придумали не люди. Панк придумали диссиденты из рептилий. Молодые ящеры, которые смотрели на старшее поколение и шипели: «Вы превратили Землю в цирк! Эти люди носят штаны в обтяжку и поют про то, как им нравится трахаться под метроном! Где энергия? Где грязь? Где агрессия?!». И они ушли в подполье, создали Sex Pistols и сказали: «Не верьте диско, оно от дьявола!». Конечно, старые ящеры (те, что из «Студии 54») пришли в ужас. Панк разрушал их стройную систему потребления. Но было поздно. Проект «Диско» начал трещать по швам.

Кульминация — Взрыв диско в Чикаго. Ты слышал про «Disco Demolition Night»? 1979 год. Между матчем бейсбольных команд сожгли коробку с диско-пластинками. 50 тысяч человек орали «Смерть диско!». Кто это организовал? Стив Дал, радиодиджей. А кто был его продюсером? Правильно. Агент-рептилоид-диссидент. Он хотел уничтожить старый порядок, чтобы построить новый — эру машинной музыки. И он её построил. Синти-поп, хаус, техно... Это уже был не органический разврат, это был цифровой концлагерь для ушей. Диско-танец — это единственная форма молитвы, в которой бог не слушает верующего, а просто использует его как батарейку в пульте дистанционного управления историей.

Вик выключает Донну Саммер. В клубе снова повисает унылый бит.

— Видишь эту хрень, что сейчас играет? — кивает на колонки. — Это внуки панков и правнуки диско. Тут нет ни смысла, ни мелодии, ни даже секса. Только бит и пустота. Рептилоиды выиграли. Они сделали так, что современный клуб — это место, где люди даже не знакомятся. Они просто приходят, трясут телефоном и уходят. Но знаешь, что забавно? Я скучаю. Скучаю по тому времени, когда даже конспирология была красивой. Когда блёстки были ядовитыми, а порошок — чистым. Когда мы думали, что танцуем на костях старого мира, а на самом деле просто мостили дорогу в новый, ещё более скучный. 70-е — это когда дьявол пришёл на вечеринку в обтягивающем люрексе, предложил всем «дорожку» и пообещал, что завтра никогда не наступит. Соврал, сволочь. Завтра наступило, оно было серым и без блёсток.

Студент молчит, допивает.

Вик смотрит в зеркало за барной стойкой. Поправляет крашеные волосы. Улыбается.

— Я? Я, малыш, реликт. Перебрался сюда, в нулевые, к синтезаторам и гомосексуальным продюсерам. Думал, тут веселее. И знаешь... — он наклоняется через стойку, и студент видит, как на секунду его зрачки становятся вертикальными, а потом снова круглыми. — ...в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне нравится быть частью стада. Танцевать, ни о чём не думать, чувствовать ритм хвостом... то есть копчиком. Ностальгия, детка. Это единственное чувство, которое у нас не отнять. Даже если мы сами его и запрограммировали.

Вик протягивает студенту визитку. На ней только одно слово — «Casablanca» и номер телефона, начинающийся с 666.

— Если вдруг начнёшь слышать в старых пластинках шипение, которое складывается в слова — не пугайся. Это я. Переслушиваю архивы. И передаю привет Сквозиусу. Где бы он ни был. На Альдебаране или в Нью-Джерси.

Студент уходит, забыв заплатить. Вик смотрит ему вслед, наливает себе ещё «Янтарной ностальгии» и бормочет под нос мелодию «I Will Survive», нарочно фальшивя.

— Сейчас бы диско... Настоящего. С медными духовыми и жирным басом... А не вот это вот всё... Эх.

Свет гаснет. Зеркальный шар перестаёт вращаться. В темноте только тлеет сигарета бармена. Или это светятся его глаза? Какая, в сущности, разница...

*Зеркальный шар над танцполом — это не предмет интерьера, а фасеточный глаз демиурга, который дробит наше единство на тысячи сверкающих осколков, чтобы мы не заметили, как у нас из карманов крадут вечность под ритм 4/4.*