«По поводу „девушки“ с фото. Это мой молодой человек по имени Толя»

Глава из книги Милослава Чемоданова «Нормальный мальчик. Как я был геем в России» — о каминг-ауте перед мамой

В издательстве Vidim Books вышла книга Милослава Чемоданова «Нормальный мальчик. Как я был геем в России» — редчайший для русской литературы мемуарный текст об осознании и принятии своей гомосексуальности. Автор родился и вырос в закрытом городе Снежинске Челябинской области, где о геях почти никто не говорит вслух — и сами они предпочитают молчать о себе. Повзрослев, Чемоданов переехал в Москву и сделал карьеру в медиа: он был главным редактором The Village и «Кинопоиска», работал в «Афише», Time Out и Playboy. В предисловии к «Нормальному мальчику» он пишет: гей — не единственная его идентичность, но именно эту часть себя он долго скрывал и задолжал ей подробный автопортрет «за годы замалчивания и лжи». «Медуза» публикует главу «Это лечится?», где автор рассказывает о каминг-ауте перед семьей, а заодно объясняет, кому прежде всего адресована его книга.

В этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.

Это лечится?

Однажды я прыгал на тарзанке с моста. У меня уже был похожий опыт: я прыгал с парашютом с куда большей высоты, поэтому особо не переживал. Однако уже стоя на мосту во всей обвязке, я понял, что не могу. Я перелез через перила, встав по внешнюю сторону, а пальцы вцепились в них и ни в какую не хотели отпускать. Рассудком я понимал, что, вероятнее всего, выйду из этого приключения целым и невредимым, а вот инстинкт самосохранения отказывался в это верить. У него была своя программа, заложенная еще в раннем детстве, — та же программа, которая не дает браться голой рукой за раскаленную сковороду или втыкать себе в живот острые предметы. Вид 15-метровой высоты и реки под ногами (увы, я так и не научился плавать) был истолкован моим мозгом как однозначное НЕТ.

И вот я торчал на мосту и чувствовал себя глупо. Часть меня настаивала на том, чтобы сделать шаг, другая была категорически против.

И тогда я решил обмануть свой инстинкт самосохранения. Я предложил ему компромисс и ослабил пальцы совсем чуть-чуть, чтобы они продолжали вполне уверенно держаться за перила. Досчитав в уме до трех, я еще немножко ослабил хватку. Потом — еще. И еще. И еще. Теперь я держался самыми кончиками пальцев. И когда я в следующий раз досчитал до трех, то уже не мог держаться и полетел вниз. Все закончилось хорошо.

Подобным образом я долго не мог решиться на отношения с парнями — хотя во многом именно ради этого и переехал в Москву. После 23 лет жизни в маленьком уральском городке мой инстинкт сохранения четко выучил, что это — слишком опасно и неминуемо разрушит мою жизнь. В результате мне понадобились крохотные шажки, чтобы продвинуться в сторону того, что я считал нормальной жизнью. Часть меня рвалась к свободе, другая была до смерти напугана опасностями этого пути.

Похоже обстояло и с каминг-аутом родным. Инстинкт самосохранения видел слишком много рисков и не давал «зеленый свет». И я стал с ним договариваться.

Мне потребовалось немало времени, чтобы прекратить чрезмерно опекать маму. Когда я только переехал в Москву, то регулярно присылал ей фотографии с подругами — чтобы поддерживать иллюзию своей гетеросексуальности.

Со временем мне стало тошно от любых искривлений правды. Поставка фотографий с девушками была остановлена. Вместо этого я начал прикреплять к письмам снимки с парнями — пусть и не пояснял, кто они.

Самому начать разговор с родными о своей ориентации было слишком страшно, поэтому я ждал момента, когда они сами заведут разговор о моей личной жизни. Еще лет десять назад я больше всего боялся их вопросов о моей гомосексуальности — теперь я надеялся на них. Я не знал, как они отреагируют на новость о моей ориентации (и будет ли это новостью?), но чувствовал, что готов к любой реакции. Я верил, что никакой поворот событий не заставит меня усомниться в том, что я — нормальный и достойный человек, не «урод», не «ошибка природы».

Как назло, вопросов не было. Я приезжал навестить родню после своих приключений в Америке, Азии и Европе — и мне не задавали вопросов. Ни о путешествиях, ни о личной жизни.

Я недоумевал: как так? Неужели им совсем не интересно?

Я подозревал, что они догадываются о моем «секрете», но не хотят о нем знать. Когда я еще был подростком, моя старшая сестра, которая тогда была увлечена Оскаром Уайльдом, заявила мне: «Он был шикарный мужчина! Поэт! Модник! Гомосексуалист! Ты мне его чем-то напоминаешь». Я тогда переполошился: что она знает?

Думаю, отсутствие расспросов объяснялось гораздо проще: члены моей семьи всегда больше любили поговорить, чем послушать. Приезжая, я узнавал массу местных сплетен и информацию обо всех усопших за последнее время — включая людей, которых я никогда не знал. И обязательно выслушивал поток жалоб на различные бытовые трудности. Их жизнь действительно была непростой. А моя блестящая столичная разъездная жизнь выглядела оттуда абсолютно беспроблемной — о чем тогда расспрашивать? Можно только порадоваться. Мама, конечно, беспокоилась — говорила, что я слишком устаю на работе, что «сломаю здоровье» со своей карьерой. Младшая сестра тоже регулярно звонила, но лишь для того, чтобы попросить денег.

Наши отношения с младшей сестрой стали еще более отстраненными после ее визита в Москву. Поначалу все шло совсем не плохо: мы провели вместе неделю, и даже почти не ссорились: она жила у меня, я показывал ей свои любимые места в столице. Под самый конец визита сестра вдруг огорошила меня. «Смотри, какой пиздец!» — прошипела она, когда мы шли по улице. «Где?» — я стал озираться, но не увидел ничего впечатляющего. «Да вон!» — сестра показала на группку подростков. Я присмотрелся и снова ничего не понял.

«А что с ними?» — спросил я.

«ПИДОРЫ, — мрачно сообщила сестра, — ты только посмотри на их штаны!»

Подростки были одеты в обтягивающие джинсы — как и многие их сверстники в то время, ведь какой-нибудь H&M предлагал им тогда только два фасона: Slim и Super slim.

Во мне начал закипать гнев: я возился с ней всю неделю, а теперь выслушиваю эту гомофобную бредятину!

«Ну во-первых, совсем не обязательно они — геи, — стараясь сохранять спокойствие, заметил я. — А во-вторых, что ты имеешь против геев?»

«Даже не начинай, а то меня стошнит» — ответила сестра.

Ей уже скоро нужно было ехать в аэропорт, возвращаться на Урал. Я подумывал, не порадовать ли ее каминг-аутом на дорожку, но решил воздержаться. Мне не хотелось, чтобы мама узнала обо мне от сестры, в ее выражениях.

Потом та же сестра изъявила желание подписаться на страницу моей вечеринки в инстаграме. Увиденное ее шокировало — на фотографиях нарядные полураздетые ребята обнимались и даже (о ужас!) целовались. «Гейская пати, что ли?» — со свойственной сестренке простотой прокомментировала она. Пришлось отправить родственницу в блок.

Судя по всему, даже то, что моя вечеринка — гейская, не зародило в сестре подозрений относительно моей собственной ориентации. Как минимум это не помешало ей в очередной раз написать мне с просьбой прислать денег. Я решил не спонсировать гомофобную родственницу. Отказ ее разозлил. «Я тебя и твоих друзей пидоров и пидорскую вашу пати нормально пытаюсь принимать, — в гневе написала она, — хотя пидор — хуже, чем наркоман».

Несмотря на отсутствие понимания со стороны сестры, я все чаще думал о каминг-ауте маме.

Я решил: если я получу от мамы вопрос, на который нельзя ответить честно, не рассказав о своей ориентации, то так тому и быть. Врать я не буду.

И такой вопрос появился.

Я упомянул в одном из писем маме свою недавнюю поездку в Рим. Среди прикрепленных фотографий были и совместные с моим тогдашним парнем Толей.

Мама в ответ спросила: «А что это за девушка с тобой на фото? Ты с ней приехал или уже там познакомился?» Толя не был похож на девушку, но у мамы с возрастом испортилось зрение.

Судьба сказала: пора.

В следующем письме я написал маме: «По поводу „девушки“ с римских фото. Так вышло, что это не девушка, а мой молодой человек по имени Толя. Ему 21. Он учится в медицинском.

Знаю, мы с тобой никогда не обсуждали мою гомосексуальность. С другой стороны, я всегда думал, что ты могла догадываться обо всем, учитывая, что вопросов о моей личной жизни ты мне не задавала на протяжении уже нескольких лет.

Я буду рад ответить тебе на любые вопросы, касающиеся этой темы. Или ты можешь сказать: „Мне не очень комфортно разговаривать на эту тему“ — и мы не будем. Мне не настолько важно обсуждать свою личную жизнь в семье. Главное — ты можешь не сомневаться, что я живу полной и счастливой жизнью, и даже определенные ограничения, связанные с тем, в какой стране мы находимся, не делают ее несносной.

Все мои друзья и знакомые знают, что я — гей. Я здоров и доволен своими текущими отношениями. Не всегда все было просто (и сейчас не всегда), но я могу гордиться тем, что смог принять себя и устроить свою жизнь, избежав серьезных психологических травм.

Как-то так!

Люблю, обнимаю

Слава»

Я отправил это письмо за час до моей вечеринки. Всю ночь за пультом я не находил себе места — мысленно я был далеко, в переживаниях о том, как отреагирует на мое послание мама. Ни перед одним свиданием, ни перед одним собеседованием я не волновался так же сильно.

Ответ пришел на следующий день. Уже сам ответ был хорошей новостью: мама осталась жива, не упала замертво. И она не отказалась от меня. Ее письмо было пропитано любовью и — чего я ждал и больше всего боялся — безграничным беспокойством.

Она написала о том, как ей больно от того, что не сумела «уберечь» меня. Она была уверена, что я не мог родиться таким. Она, конечно же, стала гуглить — и, конечно же, нагуглила не то. «В интернете я прочитала, что люди, попавшие в эту беду, стараются вылечиться», — написала она.

Вот что я написал в ответ:

«Мама, я уверяю тебя, это не психическое отклонение. Даже в России гомосексуальность считается вариантом нормы, и попытки „лечить“ ее давно признаны ошибкой и варварством. В 29 странах мира однополые браки уже легальны на совершенно тех же правах, что и разнополые (США, Канада, Великобритания, Германия, Франция и т. д.), — там ведь тоже не идиоты живут.

Я понимаю, что твоя реакция основана на незнании. Тем более что наше телевидение не помогает россиянам, а только путает их.

Я был гомосексуален всю жизнь, и принятие этого было долгим и порой болезненным процессом. Я не ввязывал тебя в этот процесс, но точно знаю — ты не могла меня „уберечь“. Это было во мне всегда. Это не хорошо и не плохо. Это не болезнь и не делает хуже ни мне, не окружающим. Муж, который бьет жену, — это проблема. Родитель, который не любит ребенка, — это проблема. Гомосексуальность — нет.

С одним моим молодым человеком ты даже знакома. Помнишь, когда ты приезжала в Москву, мы встречали тебя на вокзале и подвозили на его машине? Мы встречались пять лет, это были счастливые отношения. Мы уже несколько лет как расстались, но до сих пор поддерживаем теплую дружбу, регулярно обедаем вместе. Его родители (папа — доктор медицинских наук и светило, мама — врач-педиатр) знали про наши отношения и очень тепло ко мне относились. Мы много времени проводили вместе с его семьей. Ездили вместе на дачу, за границу, просто ходили в кино и кафе. Когда они только узнали про его гомосексуальность (отец прочитал его дневник, когда тому было 17), то очень переживали, как и ты, — и тоже от незнания. Когда мы познакомились, они убедились, что я — такой же нормальный парень, как и их сын. Тогда они выдохнули и успокоились.

Видишь, даже ты — умный и образованный человек — не знаешь толком об этом явлении ничего, кроме устаревших и опасных представлений.

Прикрепляю статью, которая, может, тебе немного поможет.

Пожалуйста, не переживай за меня. У меня правда все хорошо.

Люблю, обнимаю

Слава»

К письму я прикрепил ссылку на статью «Афиши Daily» под названием «Если любишь ребенка, то примешь его любым». Там родители гомосексуалов рассказывали о своей реакции на каминг-ауты своих детей (она часто была схожа с реакцией моей мамы) и о том, как они постепенно принимали их. Я подумал, что если мама познакомится с опытом других людей, оказавшихся в ее ситуации, то ей будет попроще. Мне кажется, я и эту книгу пишу из схожих соображений. Хочется, чтобы мой личный опыт проб и ошибок помог кому-то ответить на вопросы о себе или своем близком.

Ведь мамина проблема усугублялась изоляцией — ей было особо не с кем, кроме интернета, поговорить о том, что ее беспокоило. Такой разговор считался стыдным, неудобным — тот самый сор, который не стоит выносить из избы. Так же и мне было не с кем поговорить, когда я начал осознавать свою ориентацию, живя в маленьком уральском городке.

Конечно, мамина реакция меня немного расстроила. Отчасти, наверное, я все-таки надеялся на ответ в духе «Да я всегда подозревала». С другой стороны, меня всегда озадачивает и смущает, когда ответом на каминг-аут родителю становится «да я всегда знала». Если знала, то почему никогда не заводила разговор на эту тему? Не пыталась узнать, все ли у меня хорошо?

Положа руку на сердце, мамина реакция была ожидаемой. И я наконец-то был готов прочитать что-то подобное в ее письме.

Спустя два дня я получил новое сообщение от мамы. Там говорилось:

«Здравствуй, Слава! Мне стало легче и спокойнее от твоего письма, а то я не знала, как принять и отпустить ситуацию. Прочитала тот материал, который ты мне рекомендовал. Но публикации в интернете бывают разные, в том числе с подробным описанием того, о чем даже читать страшно. Будь здоров и счастлив, береги себя! Передавай привет своему другу. Люблю, обнимаю. Мама»

Милослав Чемоданов