Миллионные долги в продуктовых, медведи на улицах. Ирина Кравцова рассказывает, как живет Седанка — первое в России «село воинской доблести» на краю света, откуда почти все мужчины ушли на фронт

Ирина Кравцова рассказывает, как живет Седанка — первое в России «село воинской доблести» на краю света, откуда почти все мужчины ушли на фронт

В марте 2026 года в России появился первый населенный пункт, официально удостоенный звания «Село воинской доблести» в связи с войной в Украине. Им стала Седанка — село на две с половиной сотни человек в глухом углу Камчатки, где живут преимущественно представители коренных малочисленных народов. На войну оттуда ушли больше половины мужчин призывного возраста, многие из которых уже погибли. Ирина Кравцова решила узнать, как повлиял на маленький поселок на краю света новый статус, поговорила с жителями Седанки и окрестных сел и восстановила картину жизни в месте, где у людей накапливаются миллионные долги перед продуктовыми магазинами, по улицам ходят худые медведи, а поездка на фронт может оказаться единственным вариантом трудоустройства.

Грибок черно-белого цвета лезет в дома жителей Седанки каждую весну. Он разрастается всюду: по стенам, полу и потолку, образуя наросты и создавая вокруг себя страшные черные пятна. Обитатели квартир срезают его ножами, разводят крепкий солевой раствор (тузлук) и орошают стены, но это спасает не всегда и в любом случае только на время.

Седанка — очень удаленное село, даже по меркам Камчатки. Дорога от села до столицы региона, Петропавловска-Камчатского, занимает около десяти часов (автобус плюс перелет на вертолете) или — летом — двое суток на вездеходе. Среди жителей Седанки много тех, кто никогда не выезжал за пределы райцентра и в Петропавловске-Камчатском не был, не говоря об остальной России.

Сейчас в Седанке живут около 250 человек — в основном коряки и ительмены, представители коренных малочисленных народов Севера. Здесь почти ни у кого нет своего жилья: все прописаны в муниципальных домах на одного-двух хозяев или в деревянных двухэтажных бараках. Все эти здания, включая школу, находятся в аварийном состоянии. Большинство домов изъедены тем самым грибком.

Во многих домах нет центрального отопления и воды. Люди самостоятельно заготавливают дрова и ездят в лес к роднику. Раньше в Седанке была общественная баня, но в 2000-х она закрылась. Сейчас кто смог, построил себе свою, другие моются у соседей или дома в тазике.

Жители местных бараков, которым повезло иметь в квартирах воду и домашний туалет, страдают от проблем с канализацией: ее то и дело прорывает. Трубы в домах съедены ржавчиной и никогда не знали ремонта. Весной и летом пейзаж в Седанке выглядит апокалиптично. По всему селу появляются «озера» из жидкости, которая вытекла из прорванных труб. Местные морщатся и прикрывают носы, а дикие и домашние животные, мясо которых селяне потом едят, пьют из этих луж воду. По всей Седанке валяются горы мусора: его не вывозят месяцами.

Обертки и упаковку от еды жуют бесхозные коровы (их хозяева умерли, а соседи взять к себе их не могут — нечем кормить), дикие лошади и голодные медведи.

Так было не всегда. В советское время, по словам местных жителей, Седанка процветала. Люди были сыты и при деле. Женщины трудились в сельском пошивочном цеху, шили из оленьих шкур традиционную зимнюю одежду и обувь: унты, кухлянки, торбаза, канайты, ичиги и меховые варежки. Мужчины работали в совхозе, специализирующемся на оленеводстве, на ферме и в рыбных кооперативах. В свободное время можно было более-менее свободно охотиться и ловить рыбу.

После распада СССР все сельхозпредприятия закрылись, а с введением новых законов, ограничивающих промыслы, жители Седанки лишились возможности вести традиционный образ жизни. С 2002 года население села сократилось на треть. Главное, на что уходят силы оставшихся, — попытка выжить.

Работы в селе нет. Мужчины, которым повезло успеть, устроились в местную котельную, остальные перебиваются редкими подработками и браконьерством. Около Седанки протекает река Напана, она и не дает умереть от голода: здесь водятся горбуша, кижуч и кета. Правда, на вылов этой рыбы нужно получать квоты от государства. Вокруг — бескрайняя тундра. Летом коряки и ительмены собирают там бруснику, шикшу, жимолость, морошку, голубику и клюкву. А по осени грибы: подберезовики, подосиновики, маслята, волнушки, лисички, грузди и шампиньоны.

С недавних пор у местного населения появился новый источник дохода — правда, далеко за пределами родного села. Из 67 мужчин старше 18 лет, которые жили в Седанке, больше половины — 52 человека — к моменту выхода этой публикации добровольно ушли воевать. 19 из них погибли. Их матери и жены остались без мужской помощи, особенно необходимой в тяжелых условиях сельской жизни на Крайнем Севере. Теперь они вынуждены платить соседям за то, чтобы те помогли им с жизненно необходимыми вещами: наколоть дрова, привезти воды, починить печи и вечно перегорающую проводку. Когда живешь в аварийном жилье, необходимость что-то чинить возникает вообще каждый день.

Побывав в Седанке в августе 2025 года, губернатор Камчатского края Владимир Солодов поделился впечатлениями в своем телеграм-канале. «Камчатка — земля сильных людей, — убедился он. — В каждой семье здесь живет история мужества». Солодов решил присвоить Седанке звание «Село воинской доблести», и краевой парламент поддержал эту инициативу: так в марте 2026 года Седанка стала первым населенным пунктом в стране, удостоенным этого статуса «за заслуги в специальной военной операции». До этого в России существовали только города-герои, а также «города воинской славы» (с 2006 года это звание присвоили 47 городам за героизм, проявленный в ходе Второй мировой) и «города трудовой доблести»; для Седанки фактически изобрели новый статус. «За званием [Седанки] стоят реальные люди, их выбор и героизм. Своим невероятным мужеством они навсегда вписали имя малой родины в историю», — высокопарно описал ситуацию губернатор.

Вскоре после этого 35-летняя ительменка Светлана Захарова, жена погибшего военного и мать четырех его детей, отправилась на прием в министерство местного самоуправления в Петропавловск-Камчатский. Она хотела выяснить, какие привилегии или возможности дает жителям села их новый статус. По словам Захаровой, ей ответили: «Ну, смотрите. Бывает, вы сделали что-то хорошее, вас за это похлопали по плечу и вручили грамоту. Грамота — это и есть ваша награда. Какие еще привилегии вы хотите получить?»

Когда Григорий Котты, как он сам говорит, был «маленькой лялькой», взрослые недосмотрели — он упал головой вниз и защемил нерв. С тех пор у него парализована вся правая сторона тела. Он ходит и многое может делать сам, но разговаривать ему тяжело.

Григорию 46 лет, у него вторая, нерабочая группа инвалидности. Его родители были оленеводами и вели традиционный кочевой образ жизни: жили в тундре в чуме — переносной хижине конической формы, покрытой шкурами животных. Отец пас оленей, а мама занималась хозяйством: варила уху, пекла хлеб, шила из оленьих шкур шапки, одежду и обувь. Весь учебный год Григорий и его старший брат проводили в Седанке у бабушки с дедушкой, а на летних каникулах отправлялись к родителям и кочевали вместе с ними.

Теперь Григорий с мамой — ей в этом году исполнился 71 год — живут в Седанке вдвоем в двух комнатах очень старого разваливающегося деревянного дома на две семьи. Старший брат и две сестры Котты давно переехали в Петропавловск-Камчатский, где у них семья и работа, а вот у младшего, Евгения Антонова, устроиться в жизни получилось хуже. Он оставался в Седанке, жил неприкаянно, часто пьянствовал:

— Устроится то разнорабочим, то в кочегарку, поработает там месяц, уходит в запой, и его увольняют, — рассказывает Григорий.

Иногда Евгений напивался и говорил родным: «Я туда [на СВО] поеду!» — но они не верили. А потом он действительно взял и улетел воевать на другой конец материка.

— Почему он туда пошел, я не знаю. Он нам ничего не сказал, — взволнованно вспоминает Котты. Это случилось зимой 2023 года. — Он подошел ко мне, говорит: «Гришка, деньги займи». Я спрашиваю: «Зачем?» — «На билет». — «Куда?» — «На Украину». Я говорю: «Маме расскажешь, тогда я тебе займу». Вечером 38-летний Евгений Антонов пришел на кухню, где сидели брат и мать: «Извините, я ничего вам не сказал — знаю, что вы не пустите…» На следующее утро он улетел.

За почти год, что Антонов пробыл на фронте, его несколько раз ранили и в связи с этим отправляли домой в отпуск. По словам Котты, его брат был закрытым, и, даже живя в одном доме, они между собой почти не разговаривали — разве что только когда садились вместе выпить. Приняв на грудь, Антонов откровенничал с братом: «Гришка, я нашел свое место. Там мне хорошо». Котты знает, что брату доводилось убивать людей, но подробностями тот с ним не делился.

— Некоторые эсвэошники, когда приезжают в отпуск в Петропавловск-Камчатский, ходят по городу в форме, — замечает Котты. — А Женька сразу шел в магазин, покупал себе обычную одежду и ходил в ней. Он говорил: «Нахуй гордиться? Че я, герой какой-то — в форме ходить?» Тем не менее за время службы Антонову вручили медаль Жукова и орден Мужества.

Во второй раз, когда брата привезли домой раненым, по словам Котты, сопровождавший его человек в форме подошел и сказал: «Ты старший брат — поговори с ним. Я ему тут место в Петропавловске-Камчатском оставил, чтобы он в городе дослуживал». Котты передал это брату, но тот «не захотел». «Я туда [на фронт] поеду, — ответил Евгений. — У меня там семья, братья. Я там уже привык».

— Он не мог уже без войны, — говорит Котты. — В третий раз его увезли — и уже с концами.

В сентябре 2024 года Евгений Антонов в последний раз написал родным и больше на связь не вышел. Вскоре семье позвонили из сельсовета, сообщили, что он пропал без вести, и предложили признать его погибшим, но брат с матерью отказались. Спустя год им позвонили снова и предложили всё же признать Антонова погибшим, уточнив, что тогда семье наконец придут за него «гробовые».

— Мы не хотели выплаты, говорили: «Пока не найдется, не признаем». А они ответили: «Там уже не найдешь его», — рассказывает Котты.

В итоге семья согласилась.

Когда пришли деньги (по словам Котты, восемь миллионов рублей), Амале Антонова поровну поделила их между своими оставшимися четырьмя детьми. Со своих денег Котты первым делом закрыл их с матерью долги в продуктовых магазинах Седанки — всего их три, и в каждом Антоновы помногу задолжали: 400, 300 и 200 тысяч рублей, соответственно.

Иметь почти миллион рублей долга в продуктовых магазинах, по словам жителей Седанки, — обычное дело. На Камчатке вообще очень дорогие продукты, а в отдаленных селах, куда товары едва удается доставить, и подавно. Литр молока в Седанке сейчас стоит 320 рублей, десяток яиц — 280, курица — 480 рублей за кило.

— Тут все так живут, — говорит Котты. — Пенсии маленькие, работы нет. Занимают в долг до получки, а потом деньги приходят, люди отдают и опять на эту же сумму берут в долг.

Его слова подтверждает Андрей Антонов (не родственник семьи Антоновых), 57-летний алеут из поселка Палана, находящегося в том же районе, что Седанка. С 2022 по 2026 годы он был местным депутатом от «Справедливой России», а сейчас работает охранником в туберкулезном диспансере.

— Моя сестра занималась предпринимательством в [селе] Лесная [в Тигильском районе], — рассказывает он. — У нее скопилось две долговые книги. Когда она закончила вести эту деятельность, я ей сказал: «Ну, это на память. Тебе эти долги никто не вернет». И эти долги так и остались непокрытыми, она простила их. Люди идут в магазины с безысходностью.

Человеку нужно кормить семью. Вот он приходит и говорит: «Если вы мне сейчас не запишете в долг, мы будем голодать, мои дети умрут».

Так как все люди знают друг друга, продавец идет навстречу и записывает долг.

И суммы такие огромные, конечно, бывают. Это очень распространено.

По словам Андрея Антонова, ровно так же живет и он сам: берет в долг до пенсии у «Катюхи», супруги сына, которая работает в магазине в Палане:

— И всё, она записывает мои продукты на себя. Когда у нее наступает форс-мажор, она звонит: «Папа, я горю». Тогда я перезанимаю где-то и отдаю ей.

В самой Седанке еще недавно было четыре продуктовых магазина, сейчас осталось три — и один из них, по слухам, на грани банкротства.

Пенсия Григория составляет 26 тысяч, у его мамы — 25.

— Как бы мы расплатились с этим долгом, если бы выплаты за брата не было? Отдавали бы потихоньку, — объясняет он.

Многие в Седанке, чтобы отдать деньги магазинам, занимаются браконьерством. Летом и зимой по селам Камчатки ездят скупщики из города.

— Летом пойдешь на реку, поймаешь рыбу, распластаешь ее прям на берегу — идешь к машине сдавать икру. Зимой несем им корюшку, — рассказывает один из местных жителей. — Конечно, это незаконно. Когда менты приезжают, цепляют этих скупщиков.

За сезон местные ухищряются продать икры на 500–600 тысяч рублей — это в лучшем случае, если рыба «идет».

Еще из доставшейся ему части выплаты за смерть брата Григорий купил себе мотоцикл, «чтобы возить маму в магазин и ездить за водой» к роднику за село: в их деревянном доме водопровода нет. Раньше Котты был вынужден просить о помощи соседей, а теперь сам берет 20-литровые бутыли и садится на мотоцикл.

Как раз возвращаясь с родника, Котты фотографирует и сразу присылает мне сельские улицы, заваленный мусором детский сад, ветхие дома. «Забытое богом село. Как после войны», — грустно комментирует он.

В 2025 году губернатор Камчатского края Владимир Солодов пообещал выделить средства «на капитальный ремонт нескольких квартир, в которых живут семьи участников СВО». В Седанке посчастливилось двум семьям, одной из них как раз оказались Антоновы. В апреле 2026 года к Григорию Котты с матерью прислали рабочих, но те, по его словам, «тяп-ляп сделали дешевый косметический ремонт» внутри ветхого деревянного дома.

— Наш дом 1953 года постройки. Он прогнил, сыпется и ходит ходуном. Завалинка развалилась, из-за этого полы ледяные, — рассказывает Григорий. — Работники вставили пластиковые окна в сгнившие венцы и вокруг залили пеной. А венцы пальцем протыкаешь — получается дырка, всё гнилое. У нас есть дома грибок в подполе. Снаружи его пока не было, но сейчас будет, потому что они закрыли стены гипсокартоном — там будет сыреть, и грибок по всему дому разлетится.

Мы разговариваем с Григорием в конце апреля, пока его мать готовит ужин — вареный картофель с балыком. В Седанке еще кое-где лежит снег. А этой ночью, сообщает он, по селу бродил медведь.

Амале Антонова не верит, что сын погиб.

— Я тоже думаю, что он живой, — признается Григорий. — Мы с мамой сидим в группе в телеграме, где периодически публикуют новости о том, что кто-то на фронте погиб или пропал без вести. Иногда про кого-то пишут, что он пропал, некоторых уже даже похоронят, а потом они находятся и появляются через три года — откуда они берутся? Мне кажется, Женька живой. Просто он уехал и там где-нибудь ходит.

Сам Котты говорит, что пошел бы на фронт, только чтобы отыскать там брата и привезти обратно домой.

50-летняя ламутка (это еще один дальневосточный коренной народ, тот же, что эвены) Анна Коеркова, невысокая крупная женщина с короткой стрижкой, работает поваром в Седанкинской школе, поэтому выходит на работу затемно, еще до рассвета. Быстро шагая, она с опаской озирается по сторонам.

— Медведи тут совсем оборзевшие стали, — говорит она. — Недавно выхожу на балкон развесить белье, а медведь стоит прямо под окном, около моей собаки. Точно хотел ее задрать. Я начала орать, материться — медведь развернулся и ушел.

До этого Коеркова встречала медведя на улице посреди дня. Она стояла с золовкой около продуктового магазина, как вдруг прямо возле них оказался длинноногий худой медведь. Испуганные женщины забежали в магазин, а животное побежало по улице. Через пять минут раздались выстрелы — «мужики застрелили его».

Вообще, на Камчатке живет множество медведей. Поэтому во многих населенных пунктах региона работают охотоведы — люди, обеспечивающие баланс между сохранением уникальной дикой природы и ведением охотничьего хозяйства. Они занимаются отслеживанием и при необходимости отстрелом медведей-людоедов, которые представляют угрозу для людей в лесу или вблизи населенных пунктов. Причем, в отличие от обычного мужика с ружьем, они часто пытаются «договориться» с медведем, просто выгнать его из села и разойтись мирно.

В отличие от многих других сел Камчатки, в Седанке охотоведов нет.

— Медведям тут тоже есть нечего, поэтому они приходят к нам. Но если их не убить, они сожрут нас, — говорит Коеркова.

Тела животных потом вывозят на мусорку за село и сжигают.

Жители многих камчатских сел уже давно страдают от того, что рыбопромышленники вылавливают в местных реках слишком много рыбы и оставляют медведей голодными.

— Многие реки в округе стоят полностью мертвые, из них вычерпали всю рыбу, — говорил мне в 2020 году камчатский охотовед Дмитрий Лобов.— А о том, что медведь должен получать свою рыбью пайку, и подавно никто не думает. Люди гребут себе столько, сколько получается, а медведю ничего не остается.

С тем, что многие рыбные реки Камчатки сейчас «переловленные и выбитые», соглашался и губернатор Владимир Солодов. Нехватка еды вынуждает медведей идти к человеческому жилью — на запах свалок с пищевыми отходами.

Барак, на первом этаже которого живет Анна, находится в аварийном состоянии.

— У нас балкон качается, полы все перекошенные. Идешь белье вешать — проваливаешься, то одна нога застрянет в досках в полу, то другая. В туалете и ванной огромные дыры в полу. Не так давно меняли там настил, но грибок всё съел опять. Всё гниет, — рассказывает она.

С электричеством тоже плохо: свет не горит то в одном месте, то в другом, приходится то и дело менять розетки, а недавно Анну среди ночи разбудил 15-летний сын, потому что проводка задымилась.

В распоряжении семьи Коерковой три комнаты. До недавних пор она жила там с мужем и двумя сыновьями, но в 2022 году, почти сразу после начала полномасштабного вторжения в Украину, ее супруг, Владимир Акеев, который до этого перебивался подработками и сезонной рыбалкой, уехал на фронт. Выбравшись в первый отпуск, он привез семье гору подарков: большую часть их пришлось везти в баулах аж из Москвы — там всё значительно дешевле, чем на Камчатке. Два сына Владимира получили по телевизору и ноутбуку, все внуки — дети дочерей, которые уже живут отдельно, — по велосипеду.

— Мне тоже много чего подарил, — смущенно смеясь, признается Анна. — Куртку, блузки, сумку, золотые сережки, кольцо, парфюмерию.

Этот отпуск для Владимира Акеева оказался первым и последним. В октябре 2024 года в возрасте 45 лет он погиб, ему оторвало обе ноги.

О том, что мужа убили, Коеркова узнала только на четвертые сутки. В то время она работала помощником воспитателя в детском саду Седанки.

— В первые дни на работе все мои коллеги уже знали, а я еще нет. У нас же много семей эсвэошников, они между собой общаются. Все уже от своих знали, что мой муж погиб, а мне боялись говорить. Ждали, когда мне командир позвонит, а он не позвонил, — рассказывает Коеркова. — Я ходила на работу, мне все улыбались, все на меня смотрели, а я даже не знала, чего они. Потом старший сын пришел. Я говорю: «Че-то папа не звонит». Сын знает, что у меня давление постоянно, я сердцем страдаю.

Он говорит: «Мам, успокойся. Мам, папы больше нету». — «Как нету?» — спрашиваю. «Ну, папа погиб»,

— говорит. Естественно, у меня истерика началась.

Хоронили Владимира Акеева в закрытом гробу.

— Всех привезли в цинковых гробах с окошками, а моего почему-то без окошка, — вспоминает Анна. — Я искала и не смогла найти это окошко в гробу, чтобы посмотреть на него. Но командир сказал: «Там точно ваш муж, мы его [гроб] сами закрывали».

Спустя год после гибели отца, в феврале 2026 года, на фронт уехал и его старший сын, 25-летний Иван. В отличие от многих соседей, у Ивана в Седанке была работа: он служил ассенизатором, ездил на «КамАЗе» и откачивал канализацию в домах. Коеркова пыталась отговорить сына, но он не послушал ее и всё равно улетел: во-первых, «потому что не служил в армии и очень хотел отдать долг», а во-вторых и в-главных, потому что хотел избавиться от судимости.

— Срок у него был по малолетству, — рассказывает Коеркова. — Он два года отсидел в колонии общего режима, вернулся.

На деле Ивана Акеева в 20 лет осудили за действия сексуального характера в отношении несовершеннолетней. Выйдя из тюрьмы, он должен был на протяжении восьми лет дважды в месяц ездить в райцентр, чтобы отмечаться.

— Ему оставалось потерпеть три года, а он уже не хотел, — рассказывает его мать. — А как на фронт попал, мне из военкомата позвонили, сказали: «Всё, Анна Петровна, он у вас уже не уголовник. Судимость сняли с него» (по закону судимость погашается после получения государственной награды или по окончании службы).

С выплат, которые пришли Коерковой за гибель мужа, она тоже раздала его долги в продуктовых магазинах, которые накопились за последние несколько лет, — в общей сложности 1,3 миллиона рублей. А еще купила сыновьям мотоцикл и квадроцикл. Долю младшего сына, 15-летнего Александра, Анна не трогала:

— Когда он вырастет, мы хотим переехать в город — не знаю, получится ли.

По словам матери, Саша сильно скучает, публикует в соцсетях фотографии отца со словами: «Мне тебя очень не хватает».

Сейчас они вместе с матерью переживают за старшего брата. Анна Коеркова говорит, что всё время пьет успокоительные, чтобы не скакало давление, и спит по три-четыре часа в сутки:

— Я постоянно в ожидании. Муж мог по три месяца не звонить, когда был на позиции. А сейчас сын… Уже второй раз по несколько недель не звонит. Жду звонка и день и ночь, постоянно плачу.

В числе прочих подарков, которые муж привез ей, была музыкальная колонка. Теперь она слушает на ней «евошнюю музыку» — песни, которые Владимир перекидывал жене: «Прощай» группы «НеАнгелы», «Ну как же ты красива» исполнителя «Камаzz», «Я назову тебя любимая» Сергея Одинцова, а еще композицию Артема Тото под названием «Война никому не нужна».

В июле 2023 года ительменка Светлана Захарова отмечала в Седанке свой день рождения — ей исполнилось 32 года. Среди тех, кто позвонил ей с поздравлениями в тот день, был и бывший муж — Александр Чеввин, который в тот момент находился на фронте. Это был их последний разговор.

Энергичная, бойкая Захарова очень взволнованно рассказывает о том, с чем приходится сталкиваться ей и ее соседям. У них с Чеввиным четверо детей: старшей дочери 18 лет, младшему сыну — шесть. Развелись они в 2022 году, но продолжали жить вместе в трехкомнатной квартире в двухэтажном бараке. Светлана тогда работала библиотекарем, а ее муж — мастером в местной котельной.

В 2023 году, вместе с другими односельчанами, Александр добровольно ушел на фронт.

— Для нас всех это было неожиданностью, — рассказывает Светлана. — Конечно, мы отговаривали. И дети тут плакали, и старенькая мама его. Но он принял решение, невозможно было его отговорить. Он сказал, что хочет показать пример своему сыну, хочет быть героем в его глазах.

Первые несколько месяцев Чеввин и его соседи из Седанки рыли блиндажи. Периодически он звонил бывшей жене оттуда и просил прислать денег: «Свет, мне нужна тут бензопила, пришли денег. Нам здесь необходимо купить машину, мы должны скинуться по 30 тысяч, пришли». В какой-то момент Александр рассказал, что они нашли дом, в котором будут жить, но туда нужно купить термоэлектрогенератор. Чтобы собрать необходимую сумму, Захарова и мать Чеввина каждый раз скидывались.

— На всё мы туда высылали бесконечно. Но дело не в деньгах, — уточняет Захарова. — Просто получается, президент Владимир Путин говорит: «Поддержка бойцов СВО, поддержка семей СВО», — туда-сюда. Это красиво звучит, а на самом деле этого нет. Мы как [крепостные] крестьяне.

Через несколько дней после дня рождения Захаровой Чеввина отправили в бой. Он выбрал себе позывной Кутх — в честь ительменского бога-ворона, которого народные сказания считают создателем Камчатки. По словам Светланы, Александра поставили оператором гранатомета в лесополосе недалеко от донбасского поселка Никольского. По его позиции ударил танк, и Чеввина завалило в блиндаже.

— В тот день, 16 июля, наши односельчане, которые находились недалеко от его позиции, услышали по рации: «Кутх погиб», — вспоминает Светлана.

Официально погибшим Министерство обороны Чеввина признало только спустя год. На то, чтобы привезти останки на Камчатку, ушел еще почти год — они прибыли в Петропавловск-Камчатский в мае 2025 года. Обычно гробы с погибшими военными доставляют в Седанку из региональной столицы на вертолетах, но Захарова решила сама поехать в город, «чтобы вскрыть цинк и опознать [мужа] по зубам». На это ей сказали, что, если она откроет гроб, ей придется везти тело домой самостоятельно. В случае жителей Седанки это означает на машине доставить гроб до Быстринского района, там пересесть на вездеход и ехать до села еще двое суток.

— Потом они признались, что даже не нашли его целиком, — в гробу только фрагмент его ноги, — рассказывает Светлана. — Я спрашиваю: «А если найдется остальное? Что вы будете делать с этими останками?!» Абсурд просто. Это очень-очень страшные дела.

От жен других участников войны Захарова знала, что в месте, где погиб ее бывший муж, ведутся поиски, поэтому она написала в Минобороны письмо с просьбой хранить в морге ногу ее мужа до тех пор, пока не будут найдены остальные фрагменты его тела. Но время шло, а никаких новостей не было.

— Его старенькая мама переживала, что его нога лежит где-то незахороненная, — рассказывает Светлана. — Поэтому в итоге она согласилась захоронить только ногу.

— Привезли нам его наземным путем, на вездеходе, — продолжает она. — Но мы не были против, потому что он сам у нас постоянно ездил на вездеходах, знал эту местность. И мы по суеверным понятиям решили, что пусть он проедется по родным землям.

Гроб поставили в местном Доме культуры — а дальше всё было как со всеми остальными погибшими жителями Седанки. В первые сутки все желающие могли попрощаться с Александром Чеввиным, на следующий день состоялась торжественная церемония с речами у микрофона и отрядом старшеклассников в камуфляже, которые держали флаг России, стоя строем у гроба.

— Во время президентских выборов у нас всегда сто процентов жителей села голосовали за Путина, — говорит Захарова (на самом деле на участке, в который входит Седанка, Путин в 2024 году получил чуть больше 85% голосов). — Как это сейчас изменилось?

Если походить по селу и послушать, то все просто говорят: «Да ничего [хорошего] не будет», — и машут рукой.

Какое-то разочарование есть у людей. Село, можно сказать, в трауре. Сейчас всё больше молчат. Ни во что не верят. Отчаяние присутствует.

В 2020 году Светлана Захарова создала в родной Седанке волонтерское движение. Вместе с несколькими соседями они «приходили к пенсионерам, кололи и привозили им дрова, помогали делать ремонт, как-то сами изыскивали на это деньги». Вскоре Захарова поняла, что физической помощи недостаточно: соседи нуждаются в защите своих прав, им надо помогать с улучшением жилищных условий, а для этого нужны полномочия. Как раз в том году в Седанке проходили выборы народных депутатов — Захарова выдвинула свою кандидатуру, победила и стала председателем местного Совета депутатов.

Чтобы защитить права соседей, она писала письма в прокуратуру и окружную администрацию, но ответом были либо отписки, либо молчание. В качестве председателя Совета она ездила на сессии районного парламента в окружную администрацию в Тигиль, каждый раз проделывая туда и обратно путь, занимающий два часа на лодке, но там было немногим лучше.

— Оказалось, на этих совещаниях никто не занимается решением проблем жителей, — рассказывает Захарова. — Люди там просто пили чай и, не задумываясь, поднимали руки, чтобы проголосовать за то, за что скажет глава. А он говорил только о райцентре, Тигиле. Я спрашивала: почему не поднимается вопрос по поводу национальных сел, Седанки в частности? Меня там затыкали ором: «Не надо ничего говорить».

Не помогало решить проблемы односельчан даже то, что Захарова приглашала представителей власти, чтобы зафиксировать ситуацию.

— Бабушка-пенсионерка живет в доме на двух хозяев. Во второй половине дома никто не живет, он не отапливается, поэтому там в сырости и холоде растет грибок и лезет в дом к бабушке, — приводит она пример. — Я просила грибковые дома разобрать, провести обработку. Писала в администрацию, приводила к ней домой прокуратуру. Они всё это видели, фиксировали, но уже два года прошло — и результата никакого.

Пытаясь разобраться в происходящем, Светлана начала изучать федеральные законы о гарантиях прав коренных малочисленных народов Крайнего Севера и пришла к выводу, что на Камчатке они не соблюдаются.

Например, местные власти ежегодно устанавливают лимиты вылова рыбы для коренных малочисленных народов Севера (КМНС): в 2025-м квота составляла 200 килограмм рыбы в год на человека. Представители КМНС из Седанки считают само наличие этих лимитов нарушением своих прав, указывая на пункт в законе, где говорится, что «рыболовство в целях обеспечения традиционного образа жизни коренных малочисленных народов осуществляется без разрешения на добычу».

— Без разрешения, — подчеркивает Андрей Антонов из Паланы. — А нас заставляют получать разрешения на то, что нам по праву рождения принадлежит, и еще устанавливают лимиты, сколько они разрешают нам выловить.

— Нам не нужно лишнего: мы всего лишь хотим иметь возможность вести традиционный образ жизни, который испокон веков вели наши предки, — поясняет Захарова. — Мы живем на нерестовой реке Напана, а нам незаконно ограничивают доступ к ней. По телевизору говорят о том, сколько нам всего полагается, а на деле всю территорию традиционного природопользования раздали частным рыбопромышленникам. Нас шугают, сгоняют с родовых рыбалок, накладывают огромные штрафы, которые мы не в силах выплачивать. Работы в Седанке нет — КМНС вынужденно стали браконьерами, чтобы хоть как-то прокормить свои семьи и рассчитаться с долгами. А семьи у нас большие, многодетные.

Захарова приводит примеры того, как ее соседям не дают жить. В августе 2025 года на рыбалку вместе с семьей отправился 68-летний Егор Белоусов, житель Паланы.

— Подъехала полиция, не представились, забрали 12 рыбин, которые Белоусов поймал. Так как он предварительно не подавал заявку, его обвинили в том, что он браконьер, — рассказывает сосед Белоусова Андрей Антонов. — Завели на него уголовное дело и выписали 132 тысячи штраф. Так как история получила огласку, дело замяли. Сейчас оно в процессе доследования.

Штрафовали на рыбалке и Григория Котты из Седанки.

— Ловлю рыбу, подъезжают инспекторы, — вспоминает он. — Они меня знают, спрашивают: «Гришка, ты че, опять браконьеришь?» Я говорю: «Пенсия маленькая, блядь, на работу не берут, че я вам буду кушать нахуй?» Они говорят: «Ну, правильно, Гришка». И давай меня штрафовать.

По его словам, в итоге полицейские оценили то, что Григорий «чистоплотный», поставил бочку для сжигания мусора, и просто взяли с него 500 рублей — фактически взятку.

— Коренные народы до того зашугали, что они уже боятся выходить на речку, — говорит Андрей Антонов. — Штраф 11 тысяч за [рыбий] хвост. Пять хвостов — это уже уголовное дело. 55 тысяч — это уже ущерб [нанесенный государству], и автоматически открывается уголовное дело. Это всё форма уничтожения коренного образа жизни и устоев.

В 2022 году Светлана Захарова основала окружную ассоциацию КМНС Тигильского района, чтобы объединить усилия с соратниками. Со временем в нее вступили и жители соседних сел, включая Андрея Антонова. Бороться они, в частности, намерены за представительство — чтобы в правительстве Камчатского края появилось больше людей из КМНС. Пока до этого далеко: по словам Захаровой, представителей ассоциации даже не зовут на совещания.

— Мы приезжаем туда сами, — рассказывает Светлана. — Я беру микрофон и спрашиваю, почему чиновники не соблюдают федеральные законы, касающиеся КМНС? А министры отвечают, что этим вопросом я «занимаюсь дискредитацией органов власти».

В 2023 году, по словам Светланы Захаровой, глава Тигильского района Андрей Пригоряну «обещал обеспечить семьи участников СВО всем необходимым». А в декабре 2024 года на сайте Тигильской администрации появилось видео, где чиновник рассказывает, что оказывает постоянную помощь родственникам военных: якобы был создан некий штаб, «который работает в постоянном режиме»: волонтеры занимаются «содействием в заготовке и доставке дров», а также капитальным ремонтом и решением других бытовых проблем. «Ведь когда дома всё хорошо, нет сложностей и нет проблем, и служится легче», — заключал Пригоряну (видео с сайта администрации позже удалили, но жители сохранили его и поделились им со мной).

Как говорит Светлана Захарова, почти всё это неправда. Никаких волонтеров, помогающих семьям участников войны, в Седанку никогда не присылали, а дрова им привезли только спустя год после того ролика Пригоряну, и только «в виде разовой акции».

— Если что-то и делают, то эту подачку, как кость на растерзание, бросают, — говорит активистка.

Захарова собрала с соседей письменные подтверждения, что никакая помощь им оказана не была. Эти заявления есть в распоряжении редакции. «Я в апреле 2023 года добровольно подписал контракт на участие в СВО и на протяжении всего времени ответственно и добросовестно исполнял долг перед Родиной. На данный момент нахожусь в отпуске по ранению. Меня и всех моих боевых товарищей, участников СВО из села Седанка, очень возмутил видеоролик, записанный главой Тигильского района Пригоряну. Подтверждаю, что никакой помощи моя семья не получала ни разу. Дрова, ремонт, огороды и т. д. — всё делаем сами, за свой счет, и никакой поддержки и помощи не было. В связи с чем выражаю недоверие главе Пригоряну», — говорится в одном из них. «Нам еще семь месяцев назад обещали оказать помощь в виде ремонта, починить электрику, полы в ванной комнате и т. д. Никакой помощи по сей день не было. Бесчестно поступать так с Героями России и их семьями», — говорится в другом.

При этом осенью 2024 года по инициативе губернатора в Седанке установили памятник «участникам СВО».

— Ну, красивый памятник. А что он нам дает? — говорит Светлана. — Людям с жильем нужно помочь, с доступом к рыбалке, с трудоустройством: участники СВО возвращаются домой, а им работать негде.

В августе 2024 года Захарову уволили из библиотеки «по статье» — по ее словам, она улетела в Петропавловск-Камчатский за два дня до отпуска, и ей предъявили это как прогул.

— Авиасообщение у нас нерегулярное, когда улетишь, когда нет, поэтому я так сделала, — объясняет Светлана. — Я попросила подругу подменить меня, обычно в отдаленных селах всё понимают и входят в положение. Тем не менее этой ситуацией воспользовались и безжалостно меня уволили. Я потом просила меня восстановить — у меня четверо детей, их отец погиб на СВО… Но заведующая ответила, что это дело принципа. Я уверена, что это сделано с подачи Пригоряну.

Захарова говорит, что на этом репрессии не закончились: «прессовать» начали людей, которые поддерживали ее инициативы.

— Школьного бухгалтера сократили одним днем, — рассказывает она. — А у нее муж на СВО, двое детей. Я захожу, она ревет. Человеку обидно. Другую жену эсвэошника тоже сократили за высказывания об отсутствии помощи со стороны чиновников.

Сама Захарова теперь устроилась на работу социальным педагогом в школе, а еще занимается «музеем СВО» — так называют «школьный уголок героя»: Светлана собирает информацию и составляет биографии погибших, а также проводит мероприятия, где показывает видеоролики и рассказывает о «героях Седанки, которые ушли на СВО».

— Я [раньше] уважала, боготворила Путина. У меня такая вера была, я думала: Господи, он меня спасет, и вот так я буду идти по закону, по Конституции, — объясняет Захарова. — Ничего не получилось. Я начала заниматься политикой, и у меня возникли препятствия.

Некоторое время назад мне прислали сообщение: «За вами наблюдает ФСБ», — и всё такое. Меня шугали. Мне звонили и угрожали, требуя, чтобы я перестала поднимать шум.

Мне написали: «Вы находитесь в группе риска из-за того, что вы собираете людей, которые за геноцид». Я отвечаю: «Вы что такое говорите?» У меня муж там погиб, у меня брат и дядя там сидит [на СВО]».

Не найдя понимания у местных властей, в марте 2025 года представители коренных малочисленных народов Камчатки провели сход в библиотеке имени Степана Крашенинникова в Петропавловске-Камчатском. Туда приехали около 70 человек из разных муниципалитетов региона. Звали туда и губернатора, но он не пришел — со стороны властей присутствовала только представитель правительства Камчатского края Элеонора Лысянская. «В селах повсеместно разруха, безработица, недоверие к местной власти. На родовых землях, где веками жили коренные народы Камчатки, царствуют рыбопромышленники. — говорила в своем выступлении Светлана Захарова. — Люди, искренне любящие свою землю, вынуждены уезжать, покидать родные села. Если власть не одумается и не начнет помогать, национальные села останутся только в истории». По итогам схода его участники направили резолюцию на имя Владимира Путина.

— Нас [окружную ассоциацию КМНС Тигильского района] знают, но именно в системе власти нам ничего не удалось добиться, — констатирует она в разговоре с «Новой газетой Балтия». — И знаешь, я уже ни во что это не верю.

Когда Седанку объявили селом воинской доблести, никаких торжественных мероприятий в ней самой не проводилось.

— Объявили там где-то, далеко, а в селе мы просто узнали об этом, и всё, — говорит Захарова.

— Никаких позитивных изменений после присвоения звания не произошло, — добавляет Анна Коеркова. — Всё как было, так и есть. А, ну разве что в нашей двухэтажке начали чинить крышу две недели назад. Крыша дырявая была, шифер давно сгнил. Туда даже невозможно было залезть, что-то починить.

Часто в ответ на требования жителей Седанки решить жилищные проблемы чиновники злятся и говорят, что село вообще «скоро закроют». В том смысле, что им проще расселить жителей аварийных домов по другим населенным пунктам, чем наводить порядок на месте. Захарова и сама поначалу, когда только стало известно о гибели ее бывшего мужа, «очень хотела уехать». Но со временем передумала.

— Я хочу здесь в селе построить себе дом, — говорит она. — Я сама деревенская, я родилась в Седанке. Мне нравится заниматься нашей традиционной жизнедеятельностью. Мне хотелось бы всё-таки побороться и сохранить наше село. Здесь есть актив, есть люди, которые готовы взять на себя эту ответственность. Народ — это очень большая сила. Меня радует, что народ просыпается. Они хотят справедливости.

Автор: Ирина Кравцова