«Дома нет. Нет детей. На это нет никаких сил»

Рите (имя изменено) 35 лет. Родом с Урала. Там и жила, работая иллюстратором, до конца 2022 года. Теперь она с мужем – в Казахстане, а её папа, одинокий в своём неприятии войны, остался в России с пенсией в 15 тысяч рублей. Эта история – об утраченной мечте и невыносимой разлуке с родным человеком.

– Здравствуйте! Благодарю за возможность поделиться чувствами.

Раньше мне снились два повторяющихся сна: что «небо падает» – я смотрю наверх, а что-то необъятно огромное в вышине вот-вот накроет собой землю; и что я смотрю издалека, как горит город, целый мегаполис в огне. В обоих снах я лишь наблюдаю за происходящим в оцепенении.

Это повторялось годами, возможно, последние лет десять. Но прекратилось в какой-то момент. И только недавно я вспомнила о них и поняла почему: небо упало, а город сгорел.

Мои мечты никогда не казались мне избыточно амбициозными. Я хотела жить в небольшом сельском доме, который бы мы с мужем построили под руководством моего отца. Он самостоятельно построил несколько домов за свою жизнь. Хотела жить рядом с ним, по возможности порадовать его внуками, и чтобы дети мои ходили в местную школу, думали и говорили на одном со мной языке, и детство их проходило на лоне природы. Чтобы дедушка учил их что-то мастерить. Или читал им что-то из классики, российской истории, научной литературы – он, мне кажется, знает если не всё, то очень многое, многим интересуется и многое умеет. И дети бы любили его и восхищались бы им, как я.

Маленький дом, на постройку которого нам вполне хватало наших скромных денег… Мы даже подбирали участок в 2021 году. Но не срослось, и теперь я думаю, что это к лучшему. Насколько невыносимо было бы покидать такое место.

В моих желаниях не было ничего запредельного. Но дома нет. Нет детей, и я не уверена, что дело дойдёт даже до попыток. На это нет никаких сил.

Решили уезжать в первый день войны, но нужно было продать квартиру, накопить денег и понять, куда ехать. Рассматривали Грузию и Армению. В итоге муж срочно уехал на старте мобилизации в сентябре, а я осталась продавать квартиру и приехала к нему только в декабре.

Мой муж работает в геймдеве (сфера разработки видеоигр – прим. ред.). Справляется с эмиграцией лучше меня. У него был опыт переездов, а главное – он полная моя противоположность в плане интереса к новому: легко знакомится с людьми, ходит в различные секции, никогда не страдал от тревожности.

В плане работы и быта почти ничего не изменилось. Мы оба удалёнщики и словно переехали в соседний город, где работает Visa и не нужен VPN, а многомиллионные цифры на билбордах – цены на автомобили, а не выплаты за подписание контракта.

Изменилось, пожалуй, то, что те доходы, которые казались достаточными для региона РФ до войны (700–1300 долларов в месяц на двоих), оказываются недостаточными при планировании переезда практически куда угодно ещё.

Казахстан – вполне комфортная страна: здесь доступная медицина, дешёвый бензин, относительно молодое население, очень много детей, цифровизация уровня довоенной России, местами, мне кажется, даже выше.

Помню, что первое время в Казахстане у меня было что-то вроде ПТСР: мне казалось, что я за каким-то стеклом, что я сломана. Я боялась местных из-за того, что они расслабленные и жизнерадостные. Это было тяжело.

Мы смогли получить ВНЖ и купить квартиру в областном центре, но при нашем уровне вовлечения в политику, либеральных взглядах и позиции относительно войны в Украине ощущается довольно высокий уровень ограничений. У нас обоих с первого дня войны была острая потребность в каком-то действии. Здесь реализовать её выходит только дистанционно и очень осторожно.

И я, и муж постоянно в поисках того, как увеличить доход, чтобы расширить круг доступных для переезда и более свободных в плане политического высказывания стран. Особенно я – мои заработки пока менее стабильны.

Отцу ещё тяжелее, потому что взгляды на войну и всё, что с ней связано, у нас одинаковы, но я уехала, а он там. Без единого человека, с кем можно было бы разделить всю боль и ярость, бессилие, горечь.

Он постоянно зол. Я постоянно зла. Моё тело постоянно болит из-за этой агрессивно-защитной позы: плечи вперёд, руки расставлены, сердце спрятано.

Мои родители были ИП, но кризис 2008 года сильно подкосил их дело. Мама умерла в 2017-м. Позже папа шабашил строительными работами. Он всему учился сам, очень рукастый, заказов было много. Потом он тяжело перенёс ковид, у него развилась сердечная недостаточность, и работать он перестал. Сейчас на пенсии, и пенсия эта – всего 15 000, что меня невероятно тревожит.

Он очень гордый человек, с трудом мирится со своими новыми ограничениями и отказывается от моей материальной помощи. Благо, он встречается с женщиной. Они живут отдельно, но, по сути, делят быт: у них два хозяйства на двоих, они помогают друг другу.

Его подруга из тех людей, которые после начала войны абстрагировались и ушли во «внутреннюю эмиграцию»: она не хочет ничего слышать о происходящем (хотя у самой внук-призывник тоже в вынужденной эмиграции), не читает новостей, и мне тяжело представить, каково отцу.

У меня есть одна такая подруга из Москвы, у которой из значимого случившегося с 24 февраля 2022 года только то, что Zara ушла. Если бы не общая область интересов, мне было бы невыносимо с ней общаться, как и ей со мной.

В посёлке, где живёт отец, очень активно движение в поддержку войны. Многие подруги его женщины волонтёрят – плетут маскировочные сети или собирают гуманитарную помощь для воюющих.

До последнего времени я ещё приезжала к нему, и мне казалось, он не мог наговориться о политике. Читал мне вслух книги советских диссидентов. Думаю, если бы не его женщина, он бы уехал тоже. Но она, конечно, никуда не хочет. И я прекрасно понимаю её, ведь у неё есть то, о чём я мечтала: дом, сад… Ей не нужно в той обстановке рожать и растить детей.

Мне постоянно стыдно за себя, что с моими доходами я не могу позволить себе какую-то страну, которая воспринималась бы моим отцом как шаг вперёд (он полон ненависти к постсоветскому пространству). Возможно, имей я возможность такого переезда и обеспечь ему для этого условия, он бы и подругу уговаривал активнее.

С другой стороны, я очень рада, что он не один в принципе. До войны у них всё было хорошо.

Я злюсь, что не могу поехать в родительский дом, где родилась и где жила всю жизнь до 24 февраля. Не могу навестить 90-летнюю бабушку, любимых племянников, друзей и мамину могилу – из-за угрозы уголовки. Она, к сожалению, не так эфемерна, хоть и с каждым годом ненавистной эмиграции о ней всё сильнее хочется забыть.

Вроде преследования пока нет. Но мы с мужем участвовали в митингах в поддержку Навального, наши фото и видео точно есть у местного Центра «Э». Состояли в нескольких антивоенных чатах, в которых впоследствии обнаруживались эшные «кроты», участвовали в антивоенных акциях.

Я работала в штабе Дунцовой, затем Надеждина. Возвращалась ради этого. Муж – волонтёр организации, помогающей избежать призыва. Все более рискованные действия мы совершали через третьих лиц, чтобы не закрывать мне возможность навещать родных.

Ещё мы волонтёрили в местном отделении организации, которую недавно признали экстремистской. После этого муж не хочет больше отпускать меня в РФ. Это меня убивает.

Я прекрасно понимаю, почему вернулся Алексей Навальный. Иногда я думаю, что в некотором смысле мне было бы морально легче в тюрьме, но на Родине. Это, как мне кажется, вернуло бы мне целостность. Но я так же слишком хорошо осведомлена о том, насколько тяжёл груз забот и тревог, ложащийся на плечи близких осуждённого. Добавлять горя папе и мужу – последнее, чего бы я хотела.

Я пытаюсь уговорить себя учиться жить дальше. Строить новый дом под рухнувшим небом. Искать для него место. Это тяжело.

До отъезда в 2022 году я ни разу не переезжала и даже фактически не путешествовала. Долгая разлука с домом, с питомцами, с делами и хобби угнетала меня. Мне тяжело в новых местах, с новыми людьми. А мысли о новых странах тревожат и злят одновременно.

Мне кажется, я сама не разрешаю себе адаптироваться, будто это буду уже не я, будто эта конструкция «я + Россия» в моей личности – несущая.

Мне всегда хотелось создавать «рай» вокруг себя, а не искать его где-то в другом месте. Помню, я читала материал о белоэмигрантах, где говорилось о том, что многие из них прожили жизнь, не разобрав чемодан. Я чувствую себя так же.

И до сих пор чувствую себя «за стеклом». Я живу в разных контекстах с местными. К сожалению, при последней поездке в Россию, в 2025 году, я ощутила это «стекло» и с близкими там. Они встревожены ценами, проблемами с интернетом, с образованием и безопасностью. Тревожатся о будущем. Некоторые месяцами сидят без работы.

А я будто бы теперь и не с ними тоже, ведь непосредственно меня это не касается. Ни там, ни здесь. «Свои» сократились до нашей местной эмигрантской компании.

С момента покупки квартиры я отвлеклась на ремонт, стараюсь помнить «советы бывалых» – что нужно создавать дом там, где выходит, и в полную силу. И что жизнь идёт, хочу я этого или нет. В России или в Казахстане, в пути или на перевале.

Муж переживает, что столько моей энергии утекает «в Россию». Он всё понимает и принимает, но ему тяжело со мной из-за этого, и я бы хотела перестроиться.

Пытаюсь потерять надежду на возвращение, смириться с тем, что я, возможно, навсегда останусь «бездомной». Но скоро думские выборы, и я снова мысленно в них.

Все эти четыре года я словно на низком старте в направлении дома. Ощущаю себя женой впавшего в кому мужа: прогнозов нет, динамика хаотична, а годы идут, и с каждым из них растёт стыд от предательства собственной жизни. Но я сижу у его постели и жду. Потому что ничего более не желала в жизни, кроме как пройти по ней с ним.

Не было альтернативных сценариев. Иногда найти их очень хочется. Но в основном хочется, чтобы этот «пожар» закончился и можно было вернуться хотя бы на пепелище. Вернуть себе свою землю под ногами. Оплакать всё и всех. Пересобраться. Стать снова целой.