«Мы на острове, у которого осыпаются берега»

Асе (имя вымышленное) немного за сорок. Она и её муж – из тех, кто не уехал из России, хотя порыв был. О том, как спасаются оставшиеся, Ася рассказала в своём письме.

– Привет!

Я остаюсь в Москве по причинам, которые на самом деле почти каждый день внутри меня бурлят и перерабатываются. Прежде всего – пожилые родственники, не желающие никуда перемещаться. И плюс отсутствие хорошего образования, а следовательно понимания, как за границей можно реализоваться и быть полезными, хотя уверена, что всегда можно что-то придумать.

У меня есть муж и ребёнок, у нас в семье никто не поддерживает войну, и пока мы не ощущали на себе каких-то катастрофических последствий. Я имею в виду, что к нам ничего не прилетало, нас не задерживали, у нас никто не умер, наши лекарства не пропали из аптек. Но плохое всегда может произойти, и это нужно держать в голове.

Среди наших дальних знакомых уже есть мёртвые из подписавших контракт. А есть те, кого задерживали за протесты, но сейчас почти все они в безопасности. И есть те, рядом с которыми страшно бахнуло.

Спокойно нам не было ни одного дня с начала большой войны.

Во-первых, уехало много друзей и немного родственников, это было грустно. Они приезжали попрощаться, оставляли вещи, которые не увезти с собой – и уезжали (скорее всего навсегда). А я всё время чувствовала себя так, будто мы на острове, у которого отламываются и осыпаются берега.

Моим первым желанием после 24 февраля и особенно после того, как стало понятно, что это уже не остановится, тоже было быстро сделать загранпаспорта, схватить все деньги и уезжать. И, кстати, наверное, тогда ещё можно было бы протянуть год-полтора на каких-нибудь визаранах, не возвращаясь домой – и кто знает, может быть, в итоге что-то придумать. Но…

Я приняла решение не уезжать. Как сейчас думаю, я так определилась из-за нежелания оставлять одних моих пожилых родственников. На тот момент они жили отдельно, но недалеко. И один из них уже терялся в том, как вызвать скорую, например.

Это чудовищный выбор – между безопасностью твоего мужа и ребёнка и здоровьем прабабушки. Как будто бы в нормальной жизни не должен такой выбор возникать.

В сентябре 2022-го мы втридорога купили мужу билет в одну чуть-чуть более безопасную страну, и он, по идее, должен был улететь (хотя говорит, что уже тогда придумал, что съездит на 3–4 дня и вернётся). А мы с ребёнком должны были оставить кому-то квартиру, оставить кому-то кота (у которого ещё не было прививок и справок), сделать загранпаспорта (удивительно, но к тому моменту они всё ещё не были сделаны, а ведь прошло полгода с начала войны) и тоже отправиться к нему.

За день до предполагаемого вылета мужа моя бабушка попала в больницу с острой болью. И когда я с ней ехала на скорой, пришло и письмо с работы о том, что моя работа прекращается, потому что там тоже все уезжают (они потом вернулись).

В общем, муж не улетел. Зря мы прорыдали часа два, думая, что прощаемся навсегда и границы закроются. Деньги за билет вернуть тоже уже никак не получалось, но это мелочи.

Потом нам несколько раз стучали в дверь по утрам. Это было страшно, адреналин шпарил на полную. Но даже и мысли не было открывать незнакомым.

А дальше… Дальше мне не верится, что уже четыре года этого ужаса и беспредела. Как будто вчера наши дети пошли в детский сад, а оказывается, всё это время, кроме первого полугодия, они ходят в сад и учатся во время войны. То есть большую часть своей социальной жизни.

Планомерно с каждым годом возрастает атака «патриотизмом» на их детские мозги, и приходится лавировать между действительно полезными уроками и вот этой вот так называемой внеурочной деятельностью, о которой часто даже и не предупреждают. Нет, может, и предупреждают, конечно, в каком-нибудь Максе, но у нас его нет, и пока я ещё надеюсь, что не будет.

Родители друзей ребёнка, мягко говоря, тоже не все нам понятны. Это вносит диссонанс в общение, когда гуляют все вместе. При этом как-то скрывать свою антивоенную позицию желания нет. Меня очень удивляет, что кто-то не знает, что такое VPN и прочие подобные вещи.

Мужу пришлось оставить две приемлемые работы и выбрать третью, которую чаще используют как временную, но которая затягивает своей доступностью и автономностью. На одну из прошлых работ сотрудникам стали приносить повестки, а на вторую работу (которая хобби) стало невозможно ездить в моральном плане: большая часть антивоенных членов коллектива разъехались, а с остальными разговор перестал клеиться.

Правда, тут нужно сказать, что есть все равно люди. Даже среди тех, кто остаётся в том коллективе. Те, кто против войны и всего беспредела. Они говорят, что работать стало очень тяжело морально.

Записывая ребёнка в секцию или кружок, я всегда опасаюсь, можно ли доверять этому месту, этим людям. Не хочется платить деньги ватникам или зетникам. Не хочется иметь побочные эффекты в виде милитаристского промывания мозгов детям.

Бывает, что возлагаю надежды на кого-то из педагогов, думаю: «Ну, уж он(а)-то не может быть ватником», – и больно обламываюсь. Надежд лучше не возлагать. Но как тогда разглядеть людей, кто действительно на моей стороне?

Про цены писать не буду. Они выросли, это тяжело. Но мне неудобно сокрушаться по этому поводу, зная, что кто-то в этот момент находится под бомбёжками. Без электричества, без тепла, без воды. Не имея возможности вылечиться. Оставшись без дома. Не может обнять близких. Потерял близких навсегда.

Знаю, что антивоенных людей тут еще много. Видела их в некоторых, так сказать, очередях (не за хлебом). Иногда встречаю их на улице или в больницах, в магазинах, на кружках опять же. Кажется, только это и даёт силы вообще что-либо делать. Ну и часть моих друзей опять же.

Скучаю по уехавшим. Хочется видеться с моими родственниками почаще, а ещё – приехать к подруге и дни напролёт болтать. Хочется поддерживать нормальные гражданские инициативы и не бояться это делать.

А ещё, чтобы не поехать кукухой, я пишу книжку, по-графомански записываю свои переживания, наделяя ими своих героев в утопической среде. Подружкам нравится.

И учу языки с ребёнком.

Пока так.