«Диктаторы научились использовать Интерпол в своих интересах». Что делать, если РФ пытается объявить вас в международный розыск по политической статье? Интервью с адвокатом Алексеем Оболенцем

Что делать, если РФ пытается объявить вас в международный розыск по политической статье? Интервью с адвокатом Алексеем Оболенцем

Сотни граждан России, находящихся за рубежом, объявлены преступниками на родине за свою антивоенную деятельность. Российские суды выносят заочные приговоры, затем спецслужбы пытаются использовать международные институты для давления на диссидентов. Интерпол на уровне своего устава запрещает использование организации для политически мотивированного преследования, однако на практике диктатура находит лазейки в этих правилах. Как работает Интерпол и что можно сделать, чтобы обезопасить себя от международного преследования? Главный редактор «Новой-Европа» Кирилл Мартынов поговорил об этом с адвокатом, специализирующимся на делах, связанных с Интерполом, Алексеем Оболенцем.

— В моем уголовном деле есть переписка между следователем и уголовным розыском: последний отказывается отправлять запрос в Интерпол, ссылаясь на то, что дело является политически мотивированным. Можно порадоваться?

Алексей Оболенецадвокат, специализирующийся на делах, связанных с Интерполом

— С одной стороны, это хорошая новость. В МВД и Прокуратуре РФ понимают, что Интерпол не примет документы в нынешнем виде, потому что статья 3 конституции организации запрещает политически мотивированное преследование. С другой стороны, в вашем документе упоминаются прямые межгосударственные механизмы взаимодействия по вашему розыску и экстрадиции. Это настораживает, так как количество этих механизмов и методика их работы не транспаренты и, следовательно, международным правозащитным и адвокатским сообществом не изучены.

В своей практике я с такими механизмами не сталкивался: документы с целью розыска и ареста всегда отправлялись по каналам Интерпола. Но я знаю, что, например, Франция принимала прямые запросы от Украины исключительно в рамках двусторонних соглашений о правовой помощи. Поэтому формально попытаться использовать правовую систему другой страны власти Российской Федерации могут.

Чаще всего это касается юрисдикций с относительно слабой независимостью судебной системы — стран, популярных у туристов: Ближний Восток, Дальний Восток, Африка.

Сейчас путешествия российского оппозиционера иногда выглядят как футбол на минном поле. Хорошо, меня не будет в базах Интерпола, но куда я вообще могу поехать, кроме Канады, США и стран Евросоюза? Могу ли я поехать в Дубай, могу ли поехать в Стамбул? Интерпол — вторая по численности стран-участниц международная организация после ООН. А у Российской Федерации есть соглашения о правовой помощи по уголовным делам с огромным количеством государств. Поэтому, если вы куда-то едете, в первую очередь нужно проверить, есть ли такое соглашение со страной назначения.

Кроме того, теоретически нужно быть готовым к тому, что против вас может быть сфабрикована «нормальная», неполитизированная статья, например, мошенничество, растрата, контрабанда или нарушение налогового законодательства. И она может стать предметом для инициирования вашего розыска через Интерпол. В моей практике были примеры, когда Интерпол отказывался принимать документы по экономическим статьям, понимая, что за ними стоит политика. Но были и обратные случаи: человек, явно преследуемый по политическим мотивам, имеющий несколько политических статей и осужденный заочно, вдруг получал абсурдные экономические обвинения, которые Интерпол принимал к исполнению. Нужно понимать, что Россия не спит, сотрудники международных отделов МВД, ФСБ, Прокуратуры обучаются, работают, и они будут использовать любые механизмы, чтобы не оставить в покое политическую оппозицию за рубежом.

— Би-би-си опубликовала историю о том, как Россия уже после 2022 года преследует диссидентов через структуры Интерпола. Под разными предлогами от организации требуют если не вынести красное уведомление — обязательство задержать и экстрадировать подозреваемого, то хотя бы предоставить информацию о том, где этих людей искать. В частности, речь шла об Армене Арамяне, сооснователе проекта DOXA: российские власти хотели, чтобы Интерпол установил его местонахождение на территории ЕС. Чего добиваются власти России в подобных случаях, если знают, что экстрадиции не будет?

— Система розыскных уведомлений Интерпола достаточно многообразна: есть красный ордер, синий, черный, желтый, пурпурный, ордер ООН. Под каждый ордер предусмотрена возможность направления запросов в национальные бюро Интерпола по всему миру.

Пример, который вы приводите, скорее всего, связан с попыткой инициировать синий ордер — он запрашивает у стран-участниц всю имеющуюся информацию о человеке, который интересует Российскую Федерацию: где человек живет, где его банковские счета, что с семьей, что с имуществом, какие штрафы получал. То есть всё, что проходит через полицию, должно передаваться по каналам Интерпола в Россию. Дальше Россия решает, как этим воспользоваться.

Мне известны случаи, когда у человека был синий ордер и он об этом не знал. Он прилетает в одну из стран ЕС, проходит пограничный контроль, заселяется в гостиницу. Информация об этом направляется в Российскую Федерацию, и в пять утра у него на пороге номера стоит полицейский в сопровождении спецназа и говорит: «Извините, у вас красный ордер, пройдемте». То есть за несколько часов в национальном бюро Интерпола в Москве поменяли цвет ордера — и человека задерживают.

Поэтому задача политических активистов, которые знают, что в отношении них в России ведется уголовное преследование, — превентивно уведомить Интерпол через Комиссию по контролю за файлами. Смысл письма: я такой-то, вот мой паспорт, меня преследуют по политическим мотивам, риск передачи моих данных в Интерпол очень высок, прошу заблокировать и удалить их и не принимать в будущем, поскольку в случае их принятия будет нарушена статья 3 конституции вашей организации.

Если человек является беженцем или соискателем убежища, всё это несколько проще: в их отношении передача информации категорически запрещена.

В таком случае нужно написать, что я являюсь беженцем или соискателем убежища, и просить не просто не принимать какую-либо информацию от Российской Федерации, но даже не осуществлять обмен сведениями о том, что я к ним обращался. Комиссия обязана уведомить Генеральный секретариат, они обязаны реагировать. Это своего рода страховка. Ее лучше оформить при любых обстоятельствах: как минимум они обязаны уведомить вас о поступивших запросах и дать свои комментарии.

К сожалению, это не абсолютная защита. Недавно был прецедент: гражданин России со статусом беженца, чьи данные Интерпол удалил из своей системы еще в 2022 году, неизвестным мне способом оказался повторно внесен в базу, уже с красным ордером. Он был задержан в одной из африканских стран, несмотря на то что Управление Верховного комиссара ООН по делам беженцев уведомило местные власти и Интерпол о его статусе беженца и о том, что его нельзя выдворять в страну происхождения. Интерпол повел себя крайне странно: просто не заблокировал его данные. В итоге человека выдали в Россию вопреки устным гарантиям министерства иностранных дел принимающей страны. А уже после выдачи Интерпол написал: извините, мы его данные заблокировали, по всей видимости, произошла какая-то ошибка. Сейчас я получаю по данному делу довольно нелепые оправдания от Комиссии по контролю за файлами и готовлю обращение в полицию Франции, на территории которой находится головной офис организации.

Фактически Интерпол преследовал беженца — и сам беженец об этом не знал, потому что имел на руках сертификат о том, что он не числится в базе данных Интерпола, и перемещался с ним. О направлении Россией повторного запроса не уведомили ни его, ни его адвокатов, ни офис УВКБ ООН. Так что упреждающие шаги, о которых я сказал выше, делать необходимо.

Уже в этом году мы столкнулись еще с одним очень опасным прецедентом: суд в Марокко незаконно лишил человека статуса беженца, который был выдан ему в другом государстве, и начал процедуру его экстрадиции в Россию. Опять-таки несмотря на возражения УВКБ ООН. Сейчас это дело рассматривается в Комитете по правам человека ООН. Интерпол опять скромно отмалчивается.

— Есть ситуация, когда политическое преследование очевидно — как в случае со статьями об участии в нежелательных организациях, когда сами российские полицейские отказываются отправлять запрос в Интерпол. Есть ситуация, когда против человека фабрикуются уголовные обвинения в экономическом преступлении, и тогда ему приходится доказывать Интерполу, что дело сфабриковано. Но есть, кажется, еще один вариант: российские власти выдвигают политические обвинения по самым тяжким статьям, объявляя своих оппонентов террористами. У меня, к сожалению, есть и такое дело: 23 члена Антивоенного комитета получили обвинение в захвате власти и создании террористического сообщества. Как Интерпол будет обрабатывать подобные заявления без дополнительных разъяснений? И что делать в такой ситуации?

— Если речь идет о группе лиц, обвиняемых в террористической деятельности, нужно исходить из того, что Интерпол может принять такое заявление со стороны российских властей и выписать, например, зеленый ордер или даже красный, если заблаговременно не уведомить организацию об этом. Есть пример преследования российского оппозиционного журналиста, который участвовал в манифестации напротив культурного центра Российской Федерации в Украине еще в 2014 году, и российская сторона сфабриковала в отношении него уголовное дело и объявила в розыск как террориста. Интерпол долгое время рассматривал это дело совершенно всерьез — нам потребовалось больше пяти лет, чтобы убедить Комиссию удалить его данные из базы.

В случае Антивоенного комитета в Интерпол необходимо направить коллективное письмо за подписью всех фигурантов дела. Если каждый будет писать индивидуально, комиссия может сослаться на перегруженность и будет рассматривать каждый случай отдельно, что значительно затянет процесс. Письмо должно информировать организацию о том, что подписанты ожидают преследования от Российской Федерации в форме объявления в розыск по террористической статье, что эти дела являются полностью политически мотивированными, с подробным изложением причин, и содержать просьбу заблокировать и удалить любую поступающую информацию из российских источников в отношении каждого из участников. Это даст хотя бы минимальную страховку. И Генеральный секретариат получит сигнал о том, что Россия системно использует террористические статьи уголовного закона для преследования политических оппонентов.

Есть более серьезный тренд, о котором мало говорят. Если зайти на сайт Интерпола и отфильтровать публично размещенные ордера по Российской Федерации как запрашивающей стороне, обнаружится, что чуть меньше половины лиц, разыскиваемых через Интерпол в рамках красного ордера, приходится на граждан России. В основном это уроженцы Северного Кавказа, и почти все разыскиваются по террористическим статьям, предположительно связанным с боевыми действиями в Сирии. Были эти люди там или нет, никто достоверно не знает. И еще одна показательная цифра: примерно 10% лиц, которых Интерпол публично разыскивает с применением красного ордера, — это российские женщины. Если представить себе организацию, объединяющую более 150 стран, включая такие многонаселенные, как Индия, Китай, Нигерия, Бразилия или Япония, то 10% лиц в одной категории из одной страны говорят сами за себя.

Россия по-настоящему научилась злоупотреблять этим механизмом. Интерпол принимает ее заявления, не анализируя суть и истинные мотивы. Уровень доверия к российским запросам, несмотря на публичные декларации об обратном, остается довольно высоким.

— Почему Интерпол в условиях войны вообще поддерживает отношения с Российской Федерацией?

— Во-первых, Российская Федерация является членом организации. Согласно регламенту Интерпола, исключить ее невозможно — страна должна сама подать заявление о выходе. Во-вторых, несмотря на резолюцию ООН в связи с войной против Украины, Интерпол отреагировал на это событие минималистично: объявил, что будут введены «особые требования» к ордерам из России, но что за этим стоит на практике, так до конца и и не раскрыл. В-третьих, Россия, насколько я понимаю, является одним из доноров организации. В-четвертых, в Интерпол не входят, например, Северная Корея или Косово, но при этом Иран и другие диктаторские режимы — полноправные члены. Применять ограничения для страны, остающейся постоянным членом Совета Безопасности ООН, Интерпол, судя по всему, не считает политически возможным. Плюс есть очевидный практический аргумент: если исключить такую большую территорию на планете, она очень быстро превратится в убежище для организованной преступности. Поэтому Интерпол пытается ограничивать Россию, но боится полного разрыва.

— Можно ли представить себе случай, когда реальный преступник убеждает Интерпол, что его преследование политически мотивировано, ссылаясь на многочисленные задокументированные злоупотребления со стороны России?

— Такие случаи общеизвестны. Предыдущий глава Комиссии по контролю за файлами Интерпола, господин Пырлог, насколько известно из открытых источников, в настоящее время находится во Франции под стражей: расследуется дело о коррупции. Согласно обвинениям, используя слабости в регламенте организации, он и его сообщники за деньги удаляли данные лиц, которые являлись реальными преступниками. Схема была проста: его связи в Кишиневе обеспечивали этим людям статус соискателя убежища в Молдове — далее данные разыскиваемых лиц блокировались и удалялись из базы.

Среди фигурантов, насколько можно судить по отрывочным публикациям — Интерпол очень ревностно оберегает свою репутацию в этом деле, — были граждане Китая, Казахстана, России, Турции и Франции. Публичный скандал начался с того, что человек, которого разыскивала Франция, был освобожден от экстрадиции в ОАЭ на основании молдавского убежища. По имеющимся неподтвержденным данным, президент Франции лично связывался с президентом Молдовы и интересовался, на каких основаниях граждане Франции получают убежище в этой стране.

— Насколько важен пост президента Интерпола? Какими полномочиями он обладает? Правильно ли я понимаю, что диссидентам из авторитарных стран не всё равно, кто займет этот пост? Предыдущий президент был из ОАЭ — и это, кажется, вызывало серьезное беспокойство. А сейчас избран представитель Франции.

— Президент Интерпола — фигура по большей части церемониальная, как конституционный монарх. Он представляет организацию в отношениях с международными структурами, председательствует на официальных мероприятиях и избирается на четыре года. Но когда президентом был представитель ОАЭ, иногда было крайне сложно объяснять Интерполу, что в Арабских Эмиратах тоже есть беженцы, несмотря на то что что страна не подписала соответствующую конвенцию: существовал определенный дипломатический пиетет перед президентом международной полицейской организации.

Но реальным центром принятия решений является офис генерального секретаря, а не президент. Нынешний генсек — уроженец Бразилии, предыдущий был гражданином Германии. Все генеральные секретари — выходцы из национальных полицейских структур.

Здесь важно смотреть на уровень коррупции в стране их происхождения по данным Transparency International: если он высок, это означает, что мы имеем дело с бывшим полицейским из среды, где коррупция является нормой.

Официально все честны и безупречны, но определенные страновые практики неизбежно переносятся в любую институциональную среду. Есть механизмы сдержек и противовесов — заместители, коллегиальные процедуры, но практика показывает, что общий тренд ухудшается, когда руководство приходит из стран с низким уровнем демократии и высокой зависимостью судебной системы от исполнительной власти.

— Как устроена система принятия решений внутри Интерпола? Есть церемониальный президент, есть генеральный секретарь, его заместители. Насколько это коллегиальный орган? Нужен ли консенсус по сложным кейсам или достаточно подписи одного чиновника?

— Формальное решение о принятии данных к рассмотрению принимается на уровне рядовых сотрудников Генерального секретариата. Пришло письмо из Москвы — окей, пустим в работу. Что именно подразумевается под публично анонсированным «более пристальным вниманием» к запросам из России, непонятно: сам механизм не раскрыт. Направляются ли дополнительные запросы? Анализируется ли публичный контекст дела? Когда в день может поступать до 50 ордеров, уследить за всем невозможно. Что-то неизбежно проскакивает. Решения на входящем потоке — технические.

Иначе обстоит дело, если поступила апелляция об удалении данных: тогда решение принимает комиссия. В ее составе семь человек и секретариат. В последнее время на уровне секретариата я наблюдаю странную бюрократическую динамику: очевидные кейсы затягиваются под надуманными предлогами. Например, человек является беженцем, документы в порядке, у адвоката оформленная доверенность — и приходит ответ: ваша доверенность оформлена неправильно, переоформите, пожалуйста. Затяжка на несколько месяцев. Потом выясняется, что доверенность была оформлена правильно с самого начала.

Был и вовсе курьезный случай. Мой доверитель — соискатель убежища в одной из европейских стран. Миграционное ведомство по какой-то причине не внесло его данные в реестр, но было письмо министра внутренних дел с гарантиями невыдворения. Министр лично ходатайствовал об удалении данных из Интерпола. Пришел ответ: мы связались с миграционным ведомством, в реестре его нет, удалять данные не будем. Я написал повторное письмо — на другом рабочем языке Интерпола. Оно попало к другому сотруднику. Через три дня: всё нормально, данные блокируем. То есть смена языка автоматически означала смену исполнителя. Почему первый ответил именно так, не знаю. Обвинять кого-то без доказательств я не могу, но эта ситуация вызывает серьезные вопросы.

— На Интерпол можно подать в суд?

— Судебные прецеденты существуют — преимущественно во Франции, где в Лионе расположена штаб-квартира организации. В моей практике таких случаев не было, так что здесь я опираюсь на общие сведения. При серьезных нарушениях прав человека жаловаться можно на территории Франции.

Интерпол не входит в систему ООН — в отличие, скажем, от МОТ или ВОЗ: он имеет лишь статус наблюдателя. Это делает любые судебные процессы долгими и тяжелыми — процесс может растянуться на годы.

Что я знаю точно: Интерпол болезненно реагирует на публичность, когда его ловят на незаконных действиях. Критикуя Интерпол, я часто обращаюсь к истории этой организации, которой в годы Второй мировой войны руководил Кальтенбруннер, и тогда она занималась преследованием политических оппонентов и антифашистов. Нынешняя комиссия формально существует для того, чтобы подобного не повторялось, но на практике случаи преследования политических активистов, беженцев, людей с психическими расстройствами, представителей национальных меньшинств продолжаются в том числе по запросам Российской Федерации. Только в моей практике было два случая, когда Россия направляла в Интерпол данные людей с серьезными психическими заболеваниями. Мы предупреждали, что в случае возвращения в Россию они подвергнутся пыткам и бесчеловечному обращению, — организация продолжала преследование со стандартным ответом: ваше психическое заболевание может стать основанием для отказа в экстрадиции или для ходатайства об убежище, но это не к нам.

По хорошему счету, Интерполу не нужна Комиссия по контролю за файлами для рассмотрения жалоб фигурантов базы данных: если вы занимаетесь розыском преступников — занимайтесь розыском преступников, находите возможность не залезать в политику. Само существование комиссии говорит о том, что у организации нет внутренних механизмов для самостоятельного разграничения уголовного и политического. А коррупционный скандал с ее бывшим председателем показывает, что даже существующие процедуры крайне уязвимы.

— Правильно ли я понимаю, что Комиссия по контролю за файлами — это не совсем обычное структурное подразделение Интерпола?

— Это структурное подразделение с особым статусом. У комиссии больше самостоятельности, чем у других подразделений: она вправе запрашивать информацию у Генерального секретариата, имеет прямой доступ к базе данных и не обязана уведомлять Генеральный секретариат о данных, которые сообщает ей заявитель: местонахождении, именах адвокатов и так далее.

На бумаге это выглядит солидно. Но есть две принципиальные проблемы. Первая — мы не знаем, кто реально работает в секретариате комиссии. Вторая — это орган выборный, но выборы проходят внутри Интерпола. О членах комиссии красиво написано, что это юристы с опытом в области прав человека и уголовного права, но нет никакого внешнего наблюдателя, никакой независимой правозащитной структуры, которая могла бы верифицировать их квалификацию. По сути, Интерпол сам для себя создает квазиправозащитный орган.

При этом, и это парадоксально, до коррупционного скандала комиссия была одним из самых эффективных инструментов защиты прав человека. Европейский суд по правам человека мог рассматривать дела годами, а комиссия в ряде случаев признавала политический характер преследования менее чем за девять месяцев. С этим решением уже можно было добиваться конкретных результатов в судах других стран.

После скандала комиссия опубликовала на своем сайте уведомление — оно висит до сих пор, — что в связи с ограниченным бюджетом и возросшим объемом обращений сроки рассмотрения жалоб могут превышать регламентные. Сейчас в моей практике есть дела, которые рассматриваются два, два с половиной года. То, что раньше было экстренным инструментом освобождения людей от красного ордера, превратилось в очередную медленную бюрократическую машину.

Мои доверители доходили до того, что выходили на манифестацию в Лионе — напротив штаб-квартиры Интерпола.

Это работало: решения пересматривались, данные удалялись довольно быстро. Занятный и эффективный способ воздействия на медлительность международной организации.

— Каковы, на ваш взгляд, реальные цели России, когда она рассылает синие уведомления с запросами информации? И насколько это штучная операция, то есть насколько России сложно добиться реальных действий от Интерпола, если требуется, например, сфабриковать уголовное дело?

— Насчет финансовых затрат — не знаю, платит ли Россия за размещение ордеров. Если же вы имеете в виду человеческие и административные ресурсы — это вполне массовое производство, когда есть политическая воля. В моей практике дела возбуждались двумя путями. Первый — заказные дела: конкурент нашел лояльного следователя или руководителя следственного органа, и дело возбуждается. Второй — дела по инициативе спецслужб. ФСБ говорит: «Посмотрите, что есть на этих людей», — и машина запускается. Документальных следов этого почти не остается — они уничтожаются или изначально не фиксируются. Адвокатов в России, готовых работать в этом направлении, становится всё меньше.

Дальше работает система. Если дело попало в производство, следователь уже обязан его вести. Нет такой ситуации, чтобы он на каком-то этапе сказал: «Это политика, я этим заниматься не буду». Он начинает — в меру своих сил и фантазии — фабриковать материалы. Стандартные формулировки кочуют из дела в дело: «Неустановленные лица в неустановленное время в неустановленном месте совершили неустановленные преступные действия». В итоге появляется 159-я или 160-я статья. Если человек, по версии следствия, скрылся, следователь обязан объявить его сначала в федеральный розыск, затем — получив от ФСБ подтверждение, что тот пересек границу, — инициировать международный. Не сделать этого означало бы халатность. Дальше — мера пресечения в заочной форме, материалы направляются в Национальное бюро Интерпола в Москве, и файлы уходят в Генеральный секретариат Интерпола. В вашем случае в этой цепочке произошел сбой. В большинстве других — нет.

— Вы много работали с чеченскими делами до войны. Какова там динамика сейчас? Насколько по-прежнему активен Интерпол в розыске чеченцев? Какую роль играет Кадыров?

— У меня перед чеченцами существует некое моральное обязательство. В 90-е годы я жил в Ставрополе, и мы все свято верили, что война закончится сама собой, всех чеченцев быстро победят, и так далее, — это было глубокое непонимание того, что происходило на самом деле. Поэтому помогать этим людям и их семьям — мой личный долг.

Сегодня в отношении чеченцев прослеживаются два тренда. Первый касается более старшего поколения, воевавшего в 90-е: поднимаются давние дела, и они направляются в Интерпол под квалификацией либо «терроризм», либо «массовое убийство сотрудников полиции». Приходится доказывать, что речь шла о боевых действиях. Многие из этих людей давно живут в Европе, получили гражданство, их семьи — уже бельгийцы, немцы, французы, они полностью интегрированы. Тем не менее Россия объявляет их в розыск через Интерпол.

Второй тренд — так называемый «сирийский». Кадыровцы активно им пользуются: любому неугодному, кто уехал из Чечни и оказался, к примеру, в Турции, приписывают участие в незаконных вооруженных формированиях.

Логика простая: Турция граничит с Сирией — значит, был в Сирии, значит, террорист.

Тем, кого нельзя напрямую обвинить в участии в боевых действиях, вменяют «содействие» или «финансирование» — якобы переводил деньги террористам. Показания против таких беженцев обычно выбиваются под пытками, либо в делах фигурирует некий универсальный свидетель, который «всех видел и всех знает», а, по последним сведениям, люди уже просто подписывают чистые листы бумаги.

Достаточно любого конфликта — не обязательно политического, хватит финансового или бытового спора с представителями определенных тейпов, чтобы человек, находящийся за рубежом, оказался под угрозой международного розыска. С такими делами крайне сложно работать, если у человека нет статуса беженца, особенно когда речь идет о тех, кто живет в Турции или Египте.

В целом ситуация с мусульманами ухудшается. Неважно, чеченец ты, дагестанец, кабардинец или балкарец, — если уехал из России и что-то сказал против власти на ютубе, можешь оказаться в базе данных Интерпола по статье о распространении экстремистских взглядов. Тот же механизм активно используют страны Средней Азии, прежде всего Таджикистан.

— Что изменилось с началом войны? Есть ли особая линия — дезертиры, люди, которых Россия обвиняет в участии в «незаконных вооруженных формированиях»?

— С началом войны был короткий период, когда запросы из России обрабатывались строже. Сейчас я наблюдаю обратную тенденцию: они принимаются охотно.

Что касается «незаконных вооруженных формирований» — это автоматически террористическая статья, 205-я и ее подразделы. С дезертирами в моей практике иначе: я пока не сталкивался с тем, чтобы Интерпол объявлял в розыск дезертиров. Всё-таки дезертирство — очевидная военная статья, это отказ человека участвовать в боевых действиях, и объяснить ее как «терроризм» затруднительно. Но исключать такие случаи в будущем я бы не стал.

По политическим статьям Россия уже понимает, что ей будут отказывать. Поэтому, на мой взгляд, дальше будет происходить следующее: для преследования станут использоваться статьи, которые внешне выглядят как уголовные, а не политические. Например, иноагентская статья сама по себе, очевидно, политическая, и объявить по ней в розыск сложно. Но если человек не заплатил штраф — это уже уклонение от уплаты обязательных платежей. Или уехал из России и вывез часы, которые ему принадлежат, — пожалуйста, контрабанда. Главное, чтобы была поставлена задача: был бы человек — статья найдется.

— Можно ли составить чек-лист для человека, который узнал, что его разыскивает или собирается разыскивать Интерпол?

— Первое — определить свой правовой статус. Статус беженца или соискателя убежища защищает от выдворения на международном уровне. Гражданство третьей страны этой защиты не дает. Обычная виза, вид на жительство, немецкий параграф 22, даже параграф 24, который получают украинские беженцы, — ничто из этого от Интерпола не защищает.

Нужно также понимать конкретные условия страны пребывания. Турция по конституции своих граждан не выдает. Израиль выдает. Инвестиционное гражданство — Кипра, Турции, других стран — в случае с Интерполом может быть аннулировано. Готовиться нужно к худшему.

Второе — разобраться в сути претензий. Есть ли уголовное дело? Если есть, по какой статье? Политизирована она или нет? Если не очевидно политизирована — искать основания, которые подтвердят политический характер преследования.

Третье — уведомить Интерпол о своей ситуации. Здесь возникает принципиальная развилка: если человек не является беженцем и не подал на убежище, никаких ограничений на обмен информацией с Россией нет. Обращение в Интерпол в таком случае может повлечь за собой именно то, от чего человек пытается защититься.

Если дело носит политический характер, но не является очевидным — целесообразнее добиваться защиты в стране пребывания, включая обращение за убежищем.

Каким бы долгим и изматывающим ни был этот процесс, альтернативы практически нет: следующий российский загранпаспорт при наличии уголовного дела человек не получит.

Параллельно желательно привлечь адвоката в России, который будет получать материалы судопроизводства и подавать жалобы в рамках статей 124–125 УПК на незаконные действия следователя. Из этих документов иногда удается установить политическую подоплеку дела. Полезна также поддержка правозащитного сообщества — не решающий аргумент, но определенный вес имеет. Хотя недавно Комиссия прямо написала мне: заключение Freedom House — хорошая бумага, но для нас не определяющая.

— Считаете ли вы, что Интерполу нужна реформа?

— Реформа необходима. Вопрос в том, кто и как ее будет проводить.

Организация, созданная в Монако как структура по поиску беглых преступников, выросла в нечто совершенно иное. При этом собственный штат штаб-квартиры — не более 100–150 человек; всё остальное — национальные бюро Интерпола. По сути, реформировать нужно не столько саму организацию, сколько ООН, породившую послевоенный Интерпол в его нынешнем формате. Страны, имеющие вес в ООН, имеют вес и в Интерполе — и это фундаментальная проблема, которую нельзя решить изнутри. Соединенные Штаты несколько раз выходили из Интерпола и возвращались обратно, полагая, что их граждан нельзя разыскивать по международным ордерам. Интерпол — часть определенного миропорядка, и сейчас, когда этот миропорядок меняется, меняется и вся система.

Если говорить о конкретных изменениях, необходимо существенно повысить требования к доказательной базе. Сейчас достаточно формального решения национального суда об аресте — и Интерпол начинает розыск. Страна, желающая кого-то разыскать, должна доказывать, что человек действительно является преступником, а не просто предъявлять судебные бумаги, которые в авторитарных системах стоят немного. Нужно усилить сотрудничество с правозащитным сообществом — не через закрытую переписку, а публично. Интерпол должен отчитываться о своей работе открыто. Пока же организация прикрывается аргументом об оперативной тайне: раскроем информацию — преступники разбегутся. В результате она остается закрытой структурой, которую диктаторские режимы научились использовать в своих целях — и пока вполне успешно.