Монтесума II на Рязанщине

В ту ночь Теночтитлан пах не озерной водой и дымом копала. Он пах потом, перегаром и алчностю белых богов-теуле.
Плененный тлатоани Монтесума II лежал на циновке в покоях дворца Аксаякатля. За каменными стенами глухо звенели испанские латы — этот звук напоминал вождю шелест сухих змеиных шкур.
Монтесума закрыл глаза, готовясь встретить Кетцалькоатля, но вместо пернатого змея его сознание провалилось в белую, ледяную пустоту, где не было солнца.


Он очнулся посреди бескрайнего, плоского поля под низким, серым небом. Земля здесь была жирной, черной и холодной — совсем не похожей на огненную глину Анауака. На Монтесуме не было ни перьев кецаля, ни яшмовых бус. Он больше не чувствовал привычной, священной тяжести золотого панциря, который веками защищал его тело и дух. Вместо этого его кожу ласкала тонкая белая вышиванка из льна — прохладная, как озерная вода, и живая. Ее рельефные красные узоры на груди жреческий разум императора интуитивно воспринял как защитные знаки неведомых богов, дарующие покой.


Но этот миг тепла оборвался. Поверх рубахи тело сковывал странный, мешковатый серый костюм из грубой шерсти. Колючее сукно прилегало к телу тысячами мелких игл, вызывая нестерпимый зуд. Скрытые жесткие швы давили на плечи. Костюм пах машинной гарью и чужой, серой эпохой, превращая великого тлатоани в безликого узника этого бесконечного холодного поля.


— Сажай, Никита, сажай, чего вылупился? — проревел рядом чей-то голос, тяжелый, как удар ритуального палицы.
Монтесума повернулся. Рядом с ним стоял толстый, круглый человек с лицом, похожим на очищенный клубень маниоки, и хитрыми маленькими глазами. На голове у толстяка сидела белая соломенная шляпа.
В руках у самого Монтесумы (которого этот странный жрец упорно звал Никитой) было ведро, доверху наполненное зернами. Он заглянул внутрь и обомлел.

Это была она — Тлаолли. Священная кукуруза. Но зерна ее были неестественно крупными, желтыми и блестящими, словно отлитыми из золота, которое так жадно искали бородатые люди Кортеса.

— Это... земля Уицилопочтли? — спросил Монтесума, и его голос прозвучал как хруст сухого стебля.

— Какая, к черту, Уицилопочтли! — хохотнул толстяк, хлопнув себя по бедрам. — Это Рязанщина, Никита Сергеевич! Догоним и перегоним айуаков этих американских! Давай, заделывай в почву, квадратно-гнездовым методом! По два зерна в лунку!

Монтесума подчинился.

Какая-то высшая, чужая воля заставила его согнуться. Он брал горстями золотые зубы бога кукурузы и бросал их в черную рязанскую грязь. На мгновение ему показалось, что он совершает великое таинство: кукуруза, посаженная здесь, на дальнем северо-востоке мира, должна была прорасти сквозь земной шар и накормить его умирающий, осажденный Теночтитлан.
Каждое зернышко, падавшее в землю, отзывалось в его ушах далеким криком раненого ацтекского воина.


Внезапно пространство вокруг них искривилось. Вместо бескрайнего поля Монтесума оказался в гигантском каменном чертоге, где на ступенчатых скамьях сидели сотни бледнолицых людей в черных одеждах. Они переговаривались на непонятном, лающем языке, похожем на стук камушков в погремушке шамана. Монтесума чувствовал, что эти люди не уважают его. Они смотрели на него так же, как Кортес — с вежливым, сытым презрением к чужому величию.

Внутри императора закипела ярость. Это была не ярость Никиты, это была ярость тридцати поколений владык Мезоамерики, чьи храмы сейчас оскверняли пришельцы. Он не мог объявить им войну — у него не было ни обсидиановых мечей, ни верных ягуаров.

Тогда Монтесума нагнулся, расстегнул ремешок на своей левой ноге и снял тяжелый, уродливый черный ботинок, пахнущий гуталином и чужеродным потом. Он выпрямился, поднял ботинок над головой, словно это было отрезанное сердце врага, и со всей силы застучал им по деревянной трибуне. Бам! Бам! Бам! — разносилось по залу.
— Мы вам покажем Кузькину мать! — закричал Монтесума, сам не понимая, кто такая эта грозная Мать Кузьмы и из какого она пантеона. — Мы вас завалим кукурузой! Вы у меня попляшете, бледнолицые собаки!

Зал замер в священном ужасе. Бледнолицые вожди на скамьях вжали головы в плечи. Монтесума стучал ботинком, и с каждым ударом из подошвы сыпались золотые кукурузные зерна, раскатываясь по полированному дереву. Они превращались в крошечные солнца, взрывались безвредными белыми хлопьями попкорна и заполняли душный зал запахом сытости и близкого безумия.
— Борис Николаевич, аккуратнее, танк качается... — прошептал чей-то голос из угла, но Монтесума уже не слышал.
Он открыл глаза. Над Теночтитланом занимался бледный рассвет. В окно дворца заглядывал молодой луч солнца. Монтесума II, повелитель ацтеков, лежал на циновке и тяжело дышал. На его щеке застыла слеза. Он посмотрел на свои босые ноги — они были чисты, никаких черных ботинок.

Император понял всё. Его империя погибнет, храмы разрушат, а золото увезут за океан. Но через сотни лет, на другом конце земли, его священная кукуруза возьмет реванш. Она подчинит себе разум вождей далекой северной империи, заставит их сойти с ума, поклоняться желтым зернам и стучать обувью по столам, пугая весь мир великим проклятием Монтесумы. Тлатоани улыбнулся и приготовился выйти на балкон к своему народу, где его уже ждал первый брошенный из толпы камень