Чат вместо площади. Каким может быть будущее российской публичной сферы

Юлия Галямина

Можно ли разобщить общество, запретив митинги, закрыв независимые медиа, убив и вытеснив политических оппонентов из страны? Политик Юлия Галямина показывает, как закрытые чаты, антикафе и книжные клубы превращаются в новую контрпубличную сферу — сеть горизонтальных сообществ без единого центра. Через Юргена Хабермаса, Нэнси Фрейзер и советский опыт неформальных объединений она объясняет, почему давление на публичную политику не всегда уничтожает гражданские связи, а иногда делает их менее заметными и более живучими, а главное — более демократичными.

Российские власти требуют помечать материалы людей, которых они внесли в реестр «иноагентов». Редакция не согласна с этим статусом, но ради безопасности авторов из России и по их просьбе вынужденно указывает:

18+ НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН, РАСПРОСТРАНЕН И (ИЛИ) НАПРАВЛЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ГАЛЯМИНОЙ ЮЛИЕЙ ЕВГЕНЬЕВНОЙ ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ГАЛЯМИНОЙ ЮЛИИ ЕВГЕНЬЕВНЫ.

За сутки полиция сорвала 120 подпольных кинопоказов «Минотавра» Звягинцева в Москве, Петербурге, Краснодаре и Омске.

Первой реакцией на эту «новость» была смесь радости и возмущения. Радости, что киноклубов уже так много, и возмущение — что и до них добрались. И лишь через пару секунд появилось сомнения. И не напрасное. Потому что канал, на котором появился этот текст, оказался «Панорамой» — сборником пародийным «новостей». Такая последовательность говорит о том, что шалость удалась: сатирические якобы информационные заметки именно на этом и строятся — они должны быть правдоподобными, улавливать реальные тенденции и просто их немного утрировать. Недаром слоганом ИА «Панорама» является: «Опережая события».

В этой новости отражаются две основные тенденции, которые имеет современная российская общественная жизнь. Это, во-первых, развитие невидимых с первого взгляда сообществ и проектов внутри России, а во-вторых, довольно широкая репрессивная система, борющаяся со всем живым в политике. И, конечно, жанр подсказывает нам, что подпольная сфера не развита, на самом деле, настолько широко (120 показов запрещенного фильма в один день — все-таки маловероятная вещь), а репрессивная машина, к счастью, не столь скоординирована и системна, как считают адепты теории России как тоталитарного Мордора.

Рождение российской публичности

В этой статье мы остановимся на первой тенденции, контекстом к развитию которой является вторая. То есть в фокусе нашего с вами внимания будет неофициальная общественная сфера, которую я вслед за некоторыми философами хотела бы обозначить как «контрпубличную сферу», или просто «контрпублику».

Чтобы двинуться дальше, необходимо сделать небольшой экскурс в понятийный аппарат, который я использую. Базовым является понятие «публичная сфера», которое было введено недавно умершим великим немецким философом Юргеном Хабермасом.

Публичная сфера — это особое социально-политическое пространство, в котором граждане могут обсуждать важнейшие общественные вопросы. Публичная сфера бывает двух типов. Существуют слабые публики — то есть такие, которые имеют возможность формировать позиции по тем или иным вопросам, но не могут принимать решения. А есть сильные публики — тоже место для дискуссий, но не только. В сильных публиках — парламентах, советах, общих собраниях — есть возможность принимать решения, обязательные для тех или иных групп людей.

Позже философ-феминистка Нэнси Фрейзер критически дополняет теорию Хабермаса, вводя ещё одно понятие:

«Контрпублики» — это тоже пространство обсуждения политических вопросов. Однако создаются они угнетенными группами. Их голос слабее голоса даже слабых публик. Дело в том, что он в расчет сильными публиками не принимается и постоянно маргинализируется.

Хабермас в своих работах описывал некий идеал публичной сферы, дискуссия в которой должна строиться, прежде всего, на принципах рациональности и соблюдения правил коммуникации, независимости от государственного доминирования и возможности оказывать влияние на его решения. Важны также активная роль участников дискуссий и единство коммуникационного пространства для всего общества. Фрейзер добавляет к этому идеалу такие характеристики, как равенство участников, допустимость высказывания частных интересов и множественность связных сильных и слабых публик.

Однако на момент становления российской публичной сферы, которая и рождалась-то из корней метко названной «несовершенной» советской публичности, философия констатировала упадок этой области в либерально-капиталистическом мире.

Хабермас и другие авторы били тревогу: публичная сфера почти полностью переходит в сферу массовой коммуникации. Теперь главную роль играет не отдельный гражданин или сообщество с их обменом мнениями, а лидеры мнения и сочувствующая им толпа. К тому же верх берут индивидуалистические установки и равнодушие к общему благу. Коммуникация погружается в потребительские отношения, работе СМИ усиливается роль коммерческой рекламы. А кто девушку ужинает, тот ее и танцует. И именно такой, доминирующий на Западе на момент распада СССР режим публичности и берет за образец Россия.

При этом в либеральных демократиях все-таки существует не только массовая коммуникация, но регулярно обновляемые и зависящие от воли граждан парламенты и другие выборные органы (сильные публики). А также профессионализированные неправительственные организации (слабые публики) и самоорганизующиеся недоминирующие группы (контрпублики), которые могут осуществлять захваты слабой и даже сильной публичной сферы). В России 90-х ничего из этого в достаточной мере развито не было Так, например сформировавшаяся еще в позднем СССР в реальных советах и съездах народных депутатов культура сильных публик была быстро подавлена (первый самый известный шаг — октябрь 1993 года). А слабые публики и контрпублики не успели развиться: общественных организаций было крайне мало, а про политическую самостоятельность маргинальных групп и говорить было нечего.

Заимствованный режим массовой публичности, который усиливался еще с конца восьмидесятых, успел сформировать довольно успешные институты. Однако в России царили еще большие, чем на Западе, неравенство, индивидуализм, консьюмеризм масс.

Люди были разочарованы в политике, были неопытны потому легко поддавались манипулятивным техникам, да и сложное эмоциональное наследие девяностых, и предательство интеллектуальных элит лишали нас шанса получить развитую публичную сферу. В итоге, в нулевые институты СМИ не смогли устоять перед натиском авторитаризма — натиском довольно планомерным и постепенным.

Первым под нож пошло телевидение, которое к началу 21 века сумело развиться, прежде всего, за счет конкуренции среди «олигархов» (вспомним кейс НТВ), а затем перекинулось и на остальные формы массовой коммуникации: печатные СМИ и радио. Одновременно обкатывалась машина цензуры, механика действия которой на данный момент имеет широкий арсенал: это и «правовая» система, и репрессивные практики, и режим запугивания, и технические инструменты блокировки, и даже прямое силовое воздействие.

Однако параллельно с наступлением авторитаризма на уровне государства в обществе примерно со второй половины нулевых, когда стал развиваться интернет, начались обратные процессы. Эти процессы общественной политической эмансипации привели к постепенному переформатированию публичной сферы. И это были изменения снизу, в основном вопреки воле властей (не считая недолгий период правления Дмитрия Медведева, который поощрял многое из того, что впоследствии будет жестко репрессироваться).

Самая очевидная трансформация происходит в сфере альтернативных массовых медиа. Несмотря на свою явную оппозиционность, они до самого 2022 года играли роль слабых публик, то есть могли оказывать влияние на принятие властных решений. Более того, некоторые оппозиционные медиа смогли нащупать модели, преодолевающие наследственные пороки системы массовой коммуникации, а именно лишение аудитории субъектности. Они создавали модели, которые вовлекали людей, в деятельность СМИ, прежде всего через модели софинансирования (самый яркий пример: ныне признанное нежелательной организацией независимое издание «Медуза»).

Кроме того, в десятые общество начинает создавать новые публичные связи и выходить и «синдрома публичной немоты». Все больше людей хотят участвовать в публичной коммуникации. Примером могут служить все более массовые митинги, рост числа благотворительных и общественных организаций, возникновение локальных сообществ, которые начинают влиять на принятие решений. То есть в России создаются независимые слабые публики!

Более того, неподконтрольные кандидаты принимают участие в выборах и даже иногда побеждают (по крайней мере на местном и региональном уровне). То есть осуществляется частичный переход из слабых публик в сильные, хоть и без права решающего голоса.

Авторитарная власть и манипулятивная оппозиция

Однако началу 2020-х в России устанавливается довольно интересная двухчастная модель авторитарной публичной сферы.

Первый элемент этой системы — государственная публичная сфера была максимально далека от нормативного описания: непредсказуемая, нерациональная и манипулятивная. В её основе лежала массовая коммуникация с пассивной ролью людей. Сильные публики (парламенты, советы и прочие) были практически монополизированы и очень закрыты для внешнего взгляда, а слабые публики (окологосударственные общественные организации) не обладали собственным голосом. Единственным достоинством этой государственной публичной сферы было то, что она все-таки была достаточно связной, что является обратной стороной отсутствия множественности игроков на этом поле.

Вторым элементом стала альтернативная, независимая от государства публичная сфера, которая, впрочем, все еще обладала определенным влиянием, то есть ее вполне можно было назвать слабой публикой. В ней было намного больше позитивных элементов (упомянутые медиа, которые опирались исключительно на своих подписчиков, зарождающаяся сеть горизонтальной низовой коммуникации, многочисленные общественные организации), что при благоприятных условиях могло бы далеко продвинуть российскую политическую жизнь. Но условия были неблагоприятные: атомизация и деполитизация общества все еще не была преодолена, а репрессивная машина усиливалась. Главной идеей оппозиции становится прямое, как говорится, «в лоб», противостояние с властями. А значит, делалась ставка на сиюминутную эффективность, а не долгосрочное развитие публичности. Именно поэтому в доминирующем сегменте альтернативной публичной сферы начали воспроизводиться качества антагониста.

Прежде всего — это массовый характер коммуникации, не предполагающей активной роли аудитории.

Лидеры оппозиции знали, как надо, а гражданам предлагалось стать просто сторонниками и делать, что говорят. Помните лозунг: «Вы не рефлексируйте, вы распространяйте», который, начиная с 2011 года, неоднократно применялся Алексеем Навальным.

Кроме того, важнейшей чертой оппозиционной публичной сферы становится стремление к манипулятивности, монополизации и иерархичности.

Впрочем, в отличие от государственной публичной сферы — в оппозиционной сформировалось несколько конкурирующих крупных игроков, прежде всего, ФБК, «Открытая Россия» (оба признаны нежелательными организациями, экстремистами и террористами), «Городские проекты» и некоторые другие. Это приводило к выдавливанию малых групп в контрпубличную сферу или их апроприации. Помните, как трудно было пробиться в крупные оппозиционные СМИ небольшим сообществам со своими небольшими политическими проблемами или как крупные оппозиционные игроки стремились собрать под свой зонтик локальную активность на муниципальных выборах.

Монополизация происходила также за счет слияния политической и медийной деятельности в руках одних и тех же политических игроков.

Своими медийными империями обзавелись и Навальный, и Ходорковский, и Кац с Варламовым. В отличие от старой оппозиции типа партии «Яблоко» новые игроки стремились иметь крупные масс-медиа площадки под своим управлением. Однако такое укрупнение не только сделало оппозиционную публику похожей на государственную, но и сделало ее крупной мишенью для удара.

Такой удар не заставил себя ждать. Крупные оппозиционные структуры и люди с ними связанные, в принципе, всегда подвергались давлению, но это было привычное вялотекущее преследование. Основной удар пришелся на начало 2020-х, а полностью из внутрироссийского пространства крупные оппозиционные структуры были выдавлены после февраля 2022 года. Именно в этот момент власти решили резко перевернуть доску и полностью перетряхнуть всю публичную сферу.

В результате крупные оппозиционные структуры и независимые от российского государства медиа прекратили свое существование на территории России. И если бы эта история происходила сто лет назад, можно было бы говорить о полном исчезновении альтернативной публичной сферы.

Однако уникальность современной ситуации в том, что благодаря коммуникативной интернет-революции физически выдавленная с территории страны крупная и доминирующая публика может сохранять свой масштаб через масс-медиа коммуникацию. Благодаря этим процессам за границей выросли несколько больших и разветвленных медиаимперий в оппозиционном сегменте Ютуба.

Казалось бы, крупные медиапублики ничего не потеряли, а только расширились. Однако несколько изменений все-таки произошло. Поскольку обращение к ним криминализовали, это повлекло за собой естественные следствия — превращение всякой активности в медийную, а всякую медийность в массовую и однонаправленную: внутрироссийская аудитория потеряла даже те небольшие возможности диалога (открытое общение, репосты, обсуждение), которые были у нее раньше.

Это привело к снижению влияния оппозиции на общество внутри России. Физическое отсутствие в российской повседневности делают их структуры слишком отдаленными от жизненного мира тех, для кого они изначально создавались. В итоге, некоторые из них переключили фокус внимания или на исключительно уехавших россиян, или вообще на европейские структуры, что, в частности, выразилось в формировании так называемой платформы демократических сил при ПАСЕ.

Кроме того, оппозиционная публика потеряла хоть какое-то позитивное влияние на государственные решения, а значит, из статуса слабых публик перешли в статус хоть и больших и видимых, но контрпублик.

В результате из части общероссийской публичной сферы, из состояния слабой публики, которая включала в себя и свою аудиторию, оппозиционная публичность переходит в разряд контрпублики с массовой, обезличенной аудиторией, сравнимой с телевизионной, которая больше не является частью этой публики, а лишь немым наблюдателем.

Параллельно с охотой на большие публики шли и другие процессы. Запрещалась любая уличная активность, закрывались многие публичные пространств, не связанные с какими-то политическими силами медиа, запрещались отдельные соцсети. Все это сужало пространство публичного диалога.

В итоге отдельные люди, которые ранее входили в большие оппозиционные публики и при этом находили место для общей публичной дискуссии, начали выдавливаться в изолированные информационные пузыри. Этому способствовало и то, что помимо чисто репрессивных механизмов авторитарные власти с успехом применяют и неолиберальные техники цифрового регулирования, заложенные в алгоритмах соцсетей.

Исключение составляет Z-блогосфера, которую до сих пор можно назвать слабой публикой, так как все еще оказывает определенное влияние на государство. Однако ситуация постепенно меняется: во многом «зетники» или уже ушли в оппозицию к режиму либо имеют огромный потенциал перейти после окончания боевых действий, а значит, имеют гораздо меньше влияния на власти. Впрочем, применять к ним репрессии столь же массово, как и той части политического спектра, которая выступает за победу Украины или даже с пацифистских позиций, власти пока не решаются, а потому действуют более мягкими средствами, перекрывая доступ к их основной медийной площадке — Telegram.

Старая имитация, молодые чаты

Несмотря ни на что, тотальная зачистка публичной сферы российским властям не удалась: в России, как обычно и бывает в ее истории, остаются адаптирующие под внешние обстоятельства пространства публичности. Во многом, эти пространства похожи на хорошо описанные практики советского периода, когда формально официальное, подконтрольное публичное пространство начинает использоваться для неформальных сообществ. Яркие примеры тех лет — рок-клубы при домах молодежи.

Так и сегодня мы знаем множество примеров маскировки пространств, в которых происходят важные для общества дискуссии под неполитические (типа антикафе, книжных клубов или клубов по интересам), сохраняются благотворительные проекты, которые занимаются общим благом, но также формально остаются «вне политики» и даже сотрудничают с властями, сохраняются и создаются новые локальные медиа, которые избегают острополитических тем, но успешно занимаются локальной повесткой.

Другой советский феномен — это имитация и саботаж, которые в современной России — проявляются, прежде всего, в школе. Как показывают исследования, школьная рутина успешно использует советский опыт смыслового ускользания от идеологических практик, превращая их в формальность или даже просто форму отчетности.

Еще одним средством становится эзопов язык, который может использоваться для донесения запрещенных смыслов в официальных пространствах, например, массовая подача заявлений на имя президента в приемной его администрации или очереди «Полдень против Путина».

Однако особое внимание в этой статье я хотела обратить на совершенной еще одну форму публичности, которая в советское время просто не могла быть так развита в силу другого технологического уклада. И речь идет о невидимых, находящихся под радарами государственной машины контрпубликах, которые существуют благодаря закрытым чатам в Telegram. Их фактически невозможно отследить и запретить. Ведь при всем преимуществе Telegram, существует множество иных площадок такого рода.

Такой тип контрпублик вполне можно назвать сообществами, причем сообществами с высоким уровнем вовлеченности и субъектности их участников.

Невидимые, а потому напрямую не влияющие на сиюминутную политику сообщества работают в долгую.

Они развивают другой тип публичности: независимость от государственного или монопольно-оппозиционного доминирования, высокий уровень коммуникативной культуры, появившийся буквально за последние годы, субъектность и распределенное лидерство, горизонтальность, новые формы внутренней институционализации, а главное — интерес не просто к отстаиванию частных интересов, но — к поискам общих ценностей и стремлению к общему благу.

Сообщества могут иметь (и лучше если имеют) относительно регулярное физическое общение, но постоянное интернет-общение делает их более устойчивыми. Этих сообществ множество во всей стране (впрочем, люди в эмиграции тоже могут принимать в них участие) и они носят многообразный характер: это экологи и зоозащитники, защитники исторических памятников и урбанисты, женские сообщества и сообщества локальных активистов.

Поскольку полная закрытость сообществ обычно ведет их к достаточно быстрой деградации, многие сообщества вынуждены заниматься постоянно настройкой своей открытости. Например, существовать в нескольких модальностях, зачастую не имея внешней, официальной институционализации и видимости. Однако они могут встраиваться в официальную публичную сферу, продвигая свои месседжи, но не выходя за пределы красных линий.

Они также изобретают разнообразные новые и более безопасные институты (например, личное общение, пересылка сообщений через связные чаты, разбивка коммуникации по разным коммуникативным каналам). Именно так создается новое, специфическое контрпубличное пространство, которое многие исследователи обозначают термином «ризома» — неструктурированная сеть. Она связывается через людей, одновременно участвующих во многих сообществах и через специальные институты горизонтальной коммуникации, такие как, например, гражданские конференции.

Сообщества стихийно создают новую систему коммуникативной связности, при этом эта связность и скорость прохождения информации внутри ризомы постоянно увеличивается (впрочем, пока это субъективное ощущение).

Все это отличает невидимые сообщества от вышеописанных пузырей и превращают единичные группы в коммуницирующую и взаимодействующую друг с другом контрпублику. Последняя, которая, несмотря на сегодняшнюю невидимость, стремится прорваться сквозь публичную немоту и сегодня, и в будущем.

Какие же возможности открывают эти новые практики в этом самом будущем? Известный неомарксистский философ Эрнст Блох полагал, что существуют лежащие на поверхности «объективные возможности», которые запирают будущее в ежовых рукавицах необходимости.

Очевидно, что такими объективными возможностями для России приходится мыслить только авторитарно-дисциплинарную и либерально-капиталистическую (как вариацию неолиберальной) модели. Ну или продолжения их странной гибридизации, которую мы наблюдаем в современной России. Эти объективные возможности реализуются в интересующем нас аспекте через две альтернативные, непересекающиеся публичные сферы: официальную и оппозиционную. При этом обе эти сферы, как мы показали выше, максимально далеки от идеала публичности, как их мыслили Хабермас и Фрейзер.

Слабая утопия

Однако Блох пишет, что кроме «объективных» существуют и «реальные возможности» — это возможности, на которые может опираться «слабый» утопический взгляд на будущее. Утопическим этот взгляд делает стремление к радикальному изменению, а слабым то, что он при этом не является голой теорией или фантазией, а опирается на альтернативный социальный и политический опыт, альтернативную политическую культуру субъектов и публичные пространства, которые мы находим в настоящем, здесь и сейчас. Устойчивость и постоянное развитие новых сообществ создает те самые альтернативы, которые могут стать реальными возможностями для будущего и лечь в основу новой слабой утопии.

Возможность, которая сегодня прячется под радарами: возможность политической субъектности и участия, распределенного лидерства и гибкой горизонтальной институционализации, стремления к диалогу и разнообразию, возможность политической дружбы и заботы об общем благе.

Очевидно, что описанные мною практики оказываются не столь распространенными и требующими довольно специфических условий, а потому их трудно отнести к объективным возможностям. Однако их устойчивость и постоянное развитие демонстрируют их потенциал как реальных возможностей для будущего. Они создают те самые модели и общественный опыт, на которые может опираться утопическое мышление и утопические проекты.

Но не только. Предложенный взгляд на сложившуюся в России ситуацию с публичной сферой создает возможности действия в настоящем ради будущего. Сохранение и развитие контрпубличной сети — может стать важным направлением деятельности тех людей, которые не согласны отдавать свой жизненный мир ни одной из видимых массовых публик: ни государственной, ни оппозиционной. Такой взгляд создает ценность строительства сети даже без сиюминутных плодов влияния, возможности которой у контрпубличной невидимой сети нет.