Power through abundance. How scrolling became a tool of control

Azat Kapenov

The scary truth of the feed: the more news, notifications, feeds and events that pass through the screen, the harder it is to understand what really matters. Philosopher, author of the “Notes from the Underground” channel Azat Kapenov examines how media has turned from a tool of social mobilization into a fascinating machine - not so much informing as holding in consumption, why the endless flow of information simultaneously excites and lulls, what social networks have in common with the theories of Baudrillard, Habermas and Guattari, and how capitalism has learned to profit not only from our attention, but also from the loss of meaning. A text for those who have at least once caught themselves the feeling that after an hour of doomscrolling they know more about everything but understand less.

From social mobilization to fascination and entropy of meaning

The reality of our time is rapidly transforming. What it used to be disappears or turns into something completely different. Or this period of fluid reality helps to show us its phenomena that were previously simply more hidden.

The task of classical media was to spark interest, awaken and concentrate the audience. They called on the audience for feedback and communication. Their effectiveness was based on stimulating, let’s say, social and practical potential in the audience. It was important to use the media to convey to the audience something that would awaken their social potential.

This is a characteristic feature of the Art Nouveau period (slogans, marches, announcements of meetings). Virtual space was necessary to increase the active potential of the masses in social reality.

The interpretation of reality underwent multiple verifications by the audience and was reduced to one common reality. If media can verify reality within the framework of any association in the social field, then reality cannot split into multiple realities. Social practice reduces the possibilities of speculative interpretation by constant collective practice.

This logic can be described through Habermas's concept of communicative action. His idea was that meaning is constituted not individually, but intersubjectively through the participation of subjects in a common speech space, where utterances are verified by joint practice and are open to rational challenge. The lifeworld, according to Habermas, is held together precisely by this communicative fabric.

For example, information about a meeting does not remain speculative because people attending the meeting collectively verify the reality of the event for each other. Streams of signifiers served as means of producing meaning for social action. Signifiers implied a clear connection with reality. The modern era exploited the audience through the use of signifiers that accumulated social will.

In the postmodern era, about which Jean-François Lyotard, David Harvey, Fredric Jameson, and Perry Anderson wrote, reality and its interpretations begin to multiply. At the same time, verification becomes more and more impossible. The space of signifiers does not refer to the space of signifieds. Signifiers only produce more signifiers, which do not bring us closer to any fixed signified.

This can be called the beginning of a kind of molecularization.

“Schizophrenic” thinking replaces “neurotic” thinking.

Modernist boundaries are beginning to shake. The movement towards “molecular” existence has made it possible to increase the number of social freedoms, which also affected the development of information spaces. But molecular acceleration (permanent, let’s say, deterritorialization) as an idea of ​​liberation was to some extent processed (subjected to reterritorialization) into a new structure of information flows, where Guattari’s free “Chaosmos” was also used in the form of new control techniques.

This dialectic of freedom and control works something like this: symbols of reality are torn away from reality. They are processed in streams of signifiers and, with the help of media, return to reality, replacing it or discrediting it to such a level that reality now looks like the unreal, and the simulation, on the contrary, looks more convincing.

This confusion of fiction and truth is the result of the acceleration of processes and the inability because of this to establish boundaries between them. At least at the level of big stories, it is already much more difficult to establish reality. It is more difficult to force an individual to a certain homogeneous reality. Reality becomes socially “molecular.”

At the same time, actors of power and control develop techniques for invading these “molecular” zones of reality, which would not be perceived by the subject as something external to him.

“Schizophrenic” narratives melt stable narratives and symbols. What was necessary for a certain purpose now fulfills other purposes, while perhaps continuing to mimic the fulfillment of the previous purposes. Capitalism, for example, does not work to satisfy demand, but actively creates it itself.

Large-scale ideas have undergone molecularization.

Modern media accelerate the broadcast of news streams, but increasing the speed only reduces the dynamics of society. The audience is subjected to a fascination effect. Social activity freezes at the sight of these streams of signifiers.

What previously served the function of activating social energies now lulls them to sleep. Media has a more sedative effect on the social potential of the audience.

Here are a few of Baudrillard's hypotheses on this matter:

Or information produces meaning (negentropic factor), but turns out to be unable to compensate for the severe loss of meaning in all areas. Attempts to reinject it through an increasing number of media, messages and contents are futile: the loss and absorption of meaning occurs faster than its reinjection.

Let's look at the first hypothesis. What could be the reason for such a rapid inflation of meaning? Perhaps the answer lies in the commercialization of the media. The media set the task of producing not content born from reality, but streams of content that will themselves give birth to reality. The audience does not view and analyze information flows, but consumes them, like many other things in capitalist spaces.

The media now act as news production companies and produce constructive reactions to what is worthy of news. News is their product.

And, as we said earlier, modern capitalist actors do not wait for demand in order to respond with supply, but successfully and non-stop create it themselves, passing off their product as demand emanating from society. Supply as a signifier is divorced from demand as a signified. Thus, releasing endlessly self-actualizing causality for oneself.

One of the key questions of our time is how much we need so much information. We cannot verify the truth of most news. We cannot influence most events (including precisely because we do not know how true they are). There are always more events than the subject has time. The subject becomes an appendage to information flows even more strongly. Information spaces run a pipeline of news and images, and also try to keep this pipeline running smoothly.

This kind of approach creates capitalist relations that accelerate processes. Consumerism in the spaces of information flows is a modern reality. The task is to get people used to consuming information as they consume other benefits of capitalism. The company creates demand itself and causes addiction among the audience. Dependence on a particular product is a modern method of control and power, rather than simply open suppression of the individual.

Information flows broke away from their function of the modern era and began to drift in schizophrenic capitalist flows. They have become a commodity and entertainment. Information flows act both as an antidepressant and as shock therapy for the audience. They schizophrenize the audience with massive flows of information and at the same time introduce them into a peculiar state of social suspended animation. Information flows alternate between stimulating and sedative effects.

What is commercialized often does not have a long life (car brands become boring, clothing fashions quickly change, types of entertainment become boring and are replaced by other types). This may lead us to an ontological analysis of capitalism itself. Anything that is commercialized tends to quickly become dead. This is similar to occult rituals, during which a person undertakes to allow mortal entities into himself for the opportunity to receive material benefits. So it is with capitalism.

Getting into zones of commodification contributes to the rapid mortalization of everything except the very logic of indifferent commodification.

For example, the French traditionalist philosopher Rene Guenon called modernity the kingdom of quantity, an era in which the qualitative is replaced by the quantifiable, and every thing, falling into the mode of quantitative reproduction, is deprived of its ontological density.

Despite the difference in eras and traditions, thinkers of a completely different persuasion also come to similar intuitions. Nick Land, one of the theorists of accelerationism, describes capital as a teleological process that uses everything as a temporary substrate for its own acceleration, where even the person himself is a transitory material.

Another modern thinker Reza Negarestani, within the framework of his philosophy, unfolds this logic through the figure of oil as a substance with infernal agency. His oil is the blood of the earth, dead organic matter, acting through the living and subordinating them to its geological will.

In the context of capitalism, oil becomes its literal and symbolic substrate, the black blood that nourishes the machine of production and at the same time testifies to its mortal nature.

So, the consumerist approach to information flows triggers the process of rapid erosion and inflation, because information itself has no value in such approaches. The value is its rapid turnover. Trends are born and die quickly in modern information spaces. The main value is rapid turnover and continuity of change.

Baudrillard's second hypothesis:

Or the information has nothing to do with signification at all. This is something completely different, an operating model of a different order, external to meaning and its circulation. This is, in particular, Claude Shannon’s hypothesis, according to which the sphere of information, a purely instrumental, technical environment, does not imply any ultimate meaning and therefore should also not participate in value judgments. It is a kind of code, such as genetic: it is what it is, it functions as it functions, and meaning is something else that appears, so to speak, after the fact, as in Monod’s work “Chance and Necessity.” In this case, there would simply be no significant connection between the inflation of information and the deflation of meaning.

Here Baudrillard focuses on the idea that information itself has nothing to do with the meaning, the burden with which it is given. These are streams of codes and signs within which someone can see something that means something, that has some meaning. Life as being in space and time is mediated by information flows. Information is the phantoms of life in space and time. To some extent, information is not a reflection of the real, but rather our fantasy about the real.

The task of modern information is to call for something, to create a system of social, ontological coordinates. The task of modern information is to create a polyphony of appeals in order, on the contrary, to deprive the audience of this coordinate system and, depriving it of this coordinate system, to make money on the audience’s chaotic attempts to find a signifier that will not turn out to be a dummy.

Baudrillard's third hypothesis:

Or, on the contrary, there is a strict and necessary correlation between these two phenomena to the extent that information directly destroys or neutralizes meaning and signification. Thus, it turns out that the loss of meaning is directly related to the corrupting, dissuading effect of information, media and media.

If the audience is told the same thing through different media, then they will believe it and be able to comprehend it. If the audience is presented with information in a strictly hierarchical order, dividing information by degree of importance, then reflection will work within the framework of this hierarchical information.

But if this is a dehierarchical flow of rapidly dying information, then the problem of comprehension disappears. What the audience reacted to has already been replaced by something else. What claimed to be true turned out to be false according to the assurances of another stream, which also claimed to be true.

Fascinating flows destroy meaning. All that remains is the attempt to experience positive affect from these flexible signifiers. There remains only the possibility, without being able to grasp the meaning and form a coherent picture, to at least enjoy this flickering of dynamic streams of signifiers or simply relax (restore strength) for the possibility of productive focusing in the future.

Dehierarchization of the flow as a tool of mental destruction

The further example we considered illustrates the possible influence of these information conveyors on the consciousness of the audience.

In addition to the well-known torture of people during interrogation (beating, intimidation, blackmail, limiting sleep, food and the ability to satisfy other physiological needs), there was, and perhaps still exists today, torture using prolonged audiovisual exposure. Thus, in the USA, within the framework of the secret CIA program “MK-Ultra”, the limits of mental stability under the influence of cyclic sound frequencies were studied. Great Britain, during the period of aggravation of the ethnopolitical conflict in Northern Ireland (known as “The Troubles”), used the so-called “five methods” of psychological pressure on detainees, where one of the methods was exposure to continuous “white noise” for many hours. These techniques were later systematically used by the US in Guantanamo Bay and Abu Ghraib prisons after 2001.

As part of this type of torture, people are forced to listen or contemplate for a long time the same type or sharply contrasting audiovisual series: classical music or hard rock can be broadcast at extreme volumes mixed with the screams of children, domestic swearing, industrial noise, sounds of erotic content, etc.

Such an impact deprives a person of the opportunity to conduct an internal monologue, since a loud and chaotic sound physically occupies the entire cognitive space, preventing concentration or, for example, calming oneself with prayer.

The use of dissonant sequences, for example, children's songs mixed with the sounds of violence, causes deep psychological shock, as the brain tries in vain to find logic in chaos, which leads to rapid exhaustion of the nervous system.

People from the prolonged and chaotic impact of this method on the organs of vision and hearing are filled with anxiety, try to resist, experience fear or a strange pathological feeling of devastation. The spectrum of their emotional state is extremely wide, but all these spectrums are united by the fact that it is extremely difficult for the human psyche to withstand this kind of overload on its senses.

Ultimately, the absence of pauses and cyclicality blur the line between reality and illusions, destroying the barriers of critical thinking and leading the individual to a state of complete suggestibility. The person being tortured seems to fall into a hypnotic state, a trance, an intellectual anabiosis.

This is most likely caused by the fact that the brain, due to a long-term infusion of heterogeneous and changing information, experiences anxiety because it is not able to somehow structure this dynamic information impact.

Saving itself from information overload, consciousness seems to distance itself, alienate itself from that external influence and from its “duty” to somehow analyze this influence.

Consciousness, let’s say, feels the need to arrange information flows into a kind of hierarchy, thereby arranging information for itself according to the degree of importance and necessity. These are complex processes for sorting incoming information and creating patterns of response to them.

Information flows are dehierarchical, rapid, quickly replacing each other, baffling consciousness. Сознание перегружается и отчуждается от своих функций аналитики, погружая человека в состояние как бы гипноза, транса. Так, возможно, человеческое сознание борется против внешних шокирующих, экстремальных информационных перегрузок.

Повседневность как «добровольная пытка»

Данные эффекты на психику, приведенные выше, мы можем обнаружить не только в жестких реалиях допросов и пыток, но и в повседневности. Вернее, можно сказать, их как раз и легче обнаруживать в повседневности, а не в реалиях пространств, чьими задачами являются допросы и пытки. Но именно из-за усыпляющего рутинного эффекта повседневности данный эффект не всегда оказывается обнаруженным.

Одним из лучших примеров является эффект своеобразного транса при скроллинге лент с событиями в социальных сетях. Потоки фрагментированных, ничем не связанных динамичных событий (новости, юмор, пейзажи, коты и т. д.), которые являются зачастую повседневной аудиовизуальной реальностью социальных сетей, нагружают сознание своих пользователей. Фрагментация и динамичность, мозаичность и неиерархичность смыслов ставят сознание перед трудной дилеммой: пытаться отрефлексировать и структурировать все (что, видимо, невозможно или очень энергозатратно) или же отказаться от тяжелой задачи по анализу потоков этих информаций и отключения определенных функций мозга.

Пользователи социальных сетей могут заметить, как иногда их подводит чувство времени или пространства при просмотре лент социальных сетей. Пользователи социальных сетей могут вспомнить странное ощущение амнезии после пребывания в социальных сетях. Проиллюстрировать это можно такой фразой:

Я столько всего увидел, листая ленту социальной сети, но я почти или вообще ничего не помню.

Скорее всего, эти и многие другие примеры «отчуждения» сознания от своих функций при динамичном созерцании потоков информации являются результатом защитных реакций мозга. Ощущение опустошенности и вялости также является следствием таких перегрузок, так как мозг, скорее всего, полностью не будучи способным отключаться от данных процессов, пребывает в состоянии неидентифицируемого индивидом стресса и дезориентированности.

О феномене такой пассивной активности людей Ги Дебор писал следующее:

Отчуждение зрителя в пользу созерцаемого объекта (который является результатом его собственной бессознательной деятельности) выражается следующим образом: чем больше он созерцает, тем меньше он живет, чем больше он соглашается признавать себя в господствующих образах потребностей, тем меньше он понимает собственное существование и собственное желание…

Можно сказать, что приоритет в пользу такого рода созерцательного бытия размывает границы между созерцателем и объектом созерцания, превращая индивида в своеобразное приложение к потокам информации.

Новые формы активности все больше и больше основываются на пассивности индивида.

При пытках люди были готовы на многие компромиссы, лишь бы они прекратились. В рамках же современной обыденности люди с удовольствием сами нагружают свое сознание множеством аудиовизуальных потоков, устраивая пытки своему сознанию совершенно добровольно. Можно было бы использовать дискурс угнетения и манипуляций в данном конкретном случае, но, скорее всего, в рамках этого примера будет справедливее сказать, что подверженность фасцинации от информационных потоков есть не побочный эффект от интоксикации сознания событиями, а сама цель аудитории.

Хотя, конечно же, логика дискурса власти здесь также прослеживается в создании и распространении такого рода техник погружения в информационные потоки. Власть выражается уже не в физическом или экономическом подавлении. Дискурс власти и подчинения функционирует также и через способность подвергать индивида фасцинации.

Через эксплуатацию внимания формируются новые виды контроля и власти. Желание уйти в небытие, раствориться являются характерными желаниями аудитории, захваченной энергией танатоса (стремление к смерти и исчезновению). Данные социально-информационные пространства выполняют эту роль для людей в рамках их негласного общественного договора.

То есть данные потоки являются и теми, кто как бы помогает индивидам переживать своеобразный отдых от внешних отчуждающих структур (труд, напряжение), но при этом формируют привычку к другой форме отчуждения. Это другая форма отчуждения выражается в отчуждении от своей субъектности или упрощения себя до уровня пассивного созерцания. Отчуждение от довлеющей неизменности своей субъектности, помогает расщеплять переживания своего опыта и погружать индивида в завораживающие гетерогенные потоки информации.

Дальнейшим же побочным эффектом от этого погружения в потоки информации (информационный седативный эффект) можно назвать привыкание к такому виду потребления информации, что может пагубно сказаться на работе с информацией уже не в рамках досуга, а, например, в профессиональной деятельности.

Индивид может привыкать воспринимать информацию как мозаичный поток, в котором нет необходимости выстраивать причинно-следственные связи, анализировать материалы, уметь долго концентрироваться.

То есть информация начинает переживаться как потоки атомизированных аффектов, не влияющих друг на друга. Последствия идущие за возможностью переживать расслабляющее отчуждение, будучи завороженным движением лент социальных сетей, выражаются в привыкании сознания работать в таких режимах в моменты соприкосновения с информационными пластами. Субъекту не всегда удается оберегать свои границы интеллектуального от смешения с паттернами работы сознания во время созерцания информационных потоков.

Потребительское отношение к информационным потокам вызывает патологические эффекты, которые двигаются в рамках иерархии навстречу друг другу и снизу, и сверху (от создателей этих информационных потоков и от желания аудитории «отчуждаться от жизни и своего я» с помощью этих потоков).

Цитата Ги Дебора о все большей «товаризации» жизни в целом и в различных пространствах жизнедеятельности в частности наглядно подтверждает наши размышления:

Спектакль — это идеология par excellence, так как он выражает и проявляет в своей полноте сущность любой идеологической системы: обеднение, подчинение и отрицание действительной жизни. Материально спектакль является «выражением разделения и отчуждения между человеком и человеком». «Обман, возведенный в новую степень», в нем сосредоточенный, имеет свою основу на том производстве, посредством коего «с массой предметов растет… новая область чуждых сущностей, которым подчиняется человек». Это высшая стадия той экспансии, что обращает потребность против жизни. «Потребность в деньгах есть, следовательно, подлинная потребность, производимая политической экономией, причем единственная потребность, какую она производит» (Экономико-политические рукописи). Спектакль распространяет на всю общественную жизнь принцип, который Гегель в «Йенской реальной философии» понимал как принцип денег, это — «в себе движущаяся жизнь мертвого».

Во второй части своей цитаты Дебор концентрируется на потребности в деньгах. В нашем же случае вызывание у аудитории патологической потребности в информации также может являться подлинной потребностью, производимой акторами распространения информации в рамках средств массовой коммуникации (Социальные сети, СМИ и т. д.).

Средство коммуникации в этом случае не несет сообщение, а само и есть сообщение.

К реалиям социально-информационных пространств также применима и вышеуказанная цитата Гегеля, но где уже не принцип денег, а принцип информационных потоков будет являть собой «в себе движущуюся жизнь мертвого».

Восприятие информации как элемента оживляющего социальные потенции, теперь расширяется и можно говорить и об обратном эффекте. Многомерность информации создает вокруг себя уже нарратив не спроса, а нарратив вообще главной возможности экзистенции. Оправдывающие сами себя системы характерны для логики того, что Фредрик Джеймисон называл поздним капитализмом.

Капитал от концепта создания товаров для удовлетворения спроса, превращается в самобытное явление стремящееся монополизировать пространства дискурсов о мировоззрении вообще. Из функции он становится смыслообразующей идеей, которая уже стигматизирует как функцию и приложение к себе все остальные явления. С информацией схожая история. Из элемента простого служения чьим-либо взглядам, информация превращается в важный элемент, через который может формироваться индивидуальная и общественная экзистенции.

Эта логика прослеживается в рамках реальности социальных сетей, где формирование вокруг своей жизни информационных потоков и трансляция их аудитории является важнейшей и даже главенствующей идеей у пользователей. Постепенно логика бытия сменяется с существования информации для каких-либо жизненных нужд, на существование жизни и ее проявлений для нужд информационных потоков. Элементы жизни, существующие как элементы услуг, приобретают статус уже другого формата.

Капитал и информация становятся мировоззренческими концептами, чья логика так или иначе начинает теснить другие виды мировоззрения, которые еще активно проявлялись в эпоху модерна. Восприятие жизни индивида проходит уже не через оптики этики, долга, служения и так далее, а через оптики капиталистических и информационных нарративов.

Вместо этики приходят тренды, вместо правды — «постправда», вместо служения — потребление. Вовлечение в информационные потоки и потоки капитала становятся новыми аксиомами бытия. Тогда как еще модерн сохранял восприятие капитала и информации в их классическом функциональном восприятии.

Можно сказать, что тенденция быть фасцинирующим и самому подвергаться фасцинации формируются как результат этого перехода в восприятии процессов и методов новой индивидуализации. Информационные потоки в большей степени теперь функционируют как элементы игры замкнутой на самой себе. Это тоже одно из проявления видов атомизации, когда структуры появляющиеся от спроса и необходимости, постепенно утверждаются как совершенно самостоятельные, независимые структуры. Они выстраивают свою логику уже не через примыкание к другим каким-либо элементам социальной жизни, а вполне себе способны даже навязывать необходимость своего существования всему остальному.

Агонистика «языковых игр» и логика травмы

Здесь проявляется концепция, которую Жан-Франсуа Лиотар называл агонистикой «языковых игр». В условиях распада больших нарративов единое поле смыслов разлетается на мириады локальных дискурсов. Ярким примером служит логика меньшинств, которая в рамках капиталистической детерриторизации превращается в агрессивную экспансию микронарративов.

Вместо поиска общих точек соприкосновения с большой социальной реальностью, потоки замыкаются в своих «молекулярных» зонах, требуя от глобального пространства тотальной подстройки под свои внутренние коды.

Это все подсвечивается риторикой о травме, где личный или групповой болезненный опыт коммерциализируется и превращается в неоспоримый аргумент власти. В рамках «языковой игры» травмы любое сомнение со стороны Другого трактуется как акт насилия, что делает диалог невозможным в принципе. Травма перестает быть тем, что требует исцеления. Она становится капиталом, скажем так, «священным означающим», которое навязывает свою иерархию ценностей всему обществу.

В итоге информационные потоки перестают быть средством коммуникации и становятся средствами фасцинации и самопрезентации, где уже нет цели достижения истины, но есть лишь бесконечное расширение территории своей специфической игры, не признающей никаких внешних критериев верификации. Эту логику можно объяснить такой фразой:

Капитал и капиталистические нарративы существуют потому, что они существуют и этой логики, объясняющей смысл существования, уже достаточно.

Капиталистический мимесис

Информационные же пространства тесно связаны с потоками капитала. Это слияние формирует замкнутый круг, где логики необходимости и реального спроса уже абсолютно не нужны.

В рамках анализа этих трансформаций в информационных пространствах можно отметить ряд авторов, которые концентрировались на осмыслении информационных пространств и культуры вообще в связи с логикой капитала. Такие авторы как Жиль Делёз и Феликс Гваттари, Ги Дебор, Дэвид Харви анализировали как все больше и больше социальных, культурных явлений подвергаются колонизирующему эффекту логики расширяющегося капитализма, которая стремится подчинить все структуры служению капиталу.

Структуры перенимают форму существования, которая свойственна позднему капитализму, которая выражается во все большей самоактуализации и независимости от внешних смыслов. Это действие можно назвать капиталистическим мимесисом.

Спрос теперь является искусственным явлением, оторванным от реальности. Такой вид управления спросом высвобождает неограниченный потенциал для структур, функционирующих в парадигме капиталистической логики.

Информация функционирует как замкнутая, вакуумная система, у которой задачей является захват воображения аудитории и удерживании ее в этом перманентном состоянии.

Изобилие как форма контроля

Логика формирования желания классического психоанализа здесь является хорошей иллюстрацией. Считалось, что желание произрастает из лимита, дефицита. Пока нет дефицита, то нет и желания. Дефицит создает властная структура (фигура отца), которая создает разделение между индивидом и бесконечным удовольствием (грудь матери с потоком молока). Таким образом актуализируется формирование желания. Логика же современного капитала изменяет этот концепт, убирая из дискурса желания элементы дефицита.

Классический капитализм и информационные пространства работали еще в рамках логики классического психоанализа. Формируя себя, отталкиваясь от дефицита, они могли существовать. Дефицит на какие-либо товары, услуги и информацию являлись той причинной функционирования акторов капитала и информации. Это мы можем увидеть еще в модернистских структурах, где дефицит является важнейшим элементом функционирования. Постепенно же сами эти структуры начинают своим же существованием формировать и дефицит и желание.

То есть спрос и предложение постепенно переходит под управление этих структур, тогда как раньше спрос был элементом внешнего от капитала и информации пространства.

Вспоминая цитату Бодрийяра про исчезновение смысла во все увеличивающихся потоках информации, можно сказать, что как раз таки смысл перестал иметь важное место в логике формирования данных потоков.

Смысл, спрос, необходимость, дефицит перестают играть важные роли в формировании информационных потоков. Снова логика отрыва означающих от означаемых здесь достаточно иллюстративна. Означающее в виде потоков информации отрываются от означаемого в виде смысла, спроса, дефицита, важности.

Теперь этим элементам нет необходимости в том, чтобы информация множила саму себя и находила смысл в самой себе. Эта логика захватывает и потребителей информации. Возможность созерцать сами потоки информации есть главная цель созерцающего. Его мотивация не отталкивается от дефицита, смысла, лимита, важности как это в большей степени было раньше. Само созерцание потоков выходит на первый план аудитории, проявляя ту же логику, что и у потоков капитала и у потоков информации.

Если желание, а в данном случае смысл, не формируется от каких-либо внешних объективных причин, то актор, который раньше получал право на субъектность только благодаря спросу и дефициту, теперь же получает неограниченные возможности по самоактуализации и самопрезентации. Капитал, информация, индивид, смысл и желания становятся важны сами по себе и не формируются от первичного ограничения и дефицита.

Здесь можно заметить схожесть этого явления с тем, что описывали Делёз и Гваттари говоря о концепте шизофрении как явлении основывающемся на независимом изобилии (изобилие времени и пространства, субъектностей, желаний, возможностей), которое отрывается от каких-либо лимитирующих структур.

Это способность образовывать смыслы вне зависимости от каких-либо структурных ограничений (спрос, этика, задача). Новые пространства — это пространства своеобразного изобилия.

Новые виды контроля пролегают теперь не через возможности создавать дефицит, как это было в классическом психоанализе. Фигуры отца проявляют себя не в возможности что-то отобрать и наложить вето. Фигура отца управляет способностью создавать потоки изобилия без возможности индивиду отказаться от данных потоков. Индивид не может от них отказаться, но и не может их все принять. Из этого вырастает форма контроля.

Власть конструируется в рамках логики накладывания вины за невозможность индивидов принять все блага, которые им предоставляет общество изобилия. Принятие же всех этих потоков является сверхзадачей для субъекта. Тем самым логика изобилия как бы подразумевает текучего субъекта. Ведь если есть границы, то значит есть лимит. Если есть лимит, то невозможно коммуницировать с потоками изобилия. Если есть невозможность коммуницировать с потоками изобилия, то рождается вина за эту неспособность вобрать все, что тебе предлагает «заботливая» капиталистическая «фигура отца».

Исчезновение субъекта в рамках процесса потребления информационного изобилия (гипнотический отупляющий скроллинг и т. д.) иллюстрирует данную логику. Информация, существующая для субъекта, подчинена его желанию. Желания субъекта имеют определенный лимит. Для установления своей власти капиталу и информации нужно сначала сделать субъекта приложением к своим товарам и услугам, а впоследствии вообще расщепить, сделав границы субъектности и границы информации и капитала отсутствующими.

Фасцинация создает этот эффект исчезновения субъекта, превращая субъекта в пространства через которое течет информационный поток без ограничения и контроля. Ленты социальных сетей и пользователи завороженные ими без цели и необходимости являются достаточно наглядными примерами этой тенденции. Эта все та же логика шизофренизации явлений. Ведь изобилие можно принять полностью только потеряв ограниченную субъектность, лимитирующую потоки изобилия. Это негативная шизофренизация, которая вряд ли может отражать тот созидательный шизофренический концепт, о котором писали Делёз и Гваттари.

Шизофренизация со стороны многих современных информационных структур является не освобождающей, а еще больше подавляющей индивида. Субъект как стабильная структура начинает изменяться в сторону своеобразного отсутствующего субъекта. Отсутствие субъекта исключает невротичного модернистского субъекта, но в то же время усиляет тревогу из-за невозможности сформировать какую-либо стабильную субъектность.

Фрагментарная экзистенция трендов, моды, социального внимания функционирует в логике динамичных изменений. Логика изобилия информационных потоков может быть тоталитарной в рамках размывания субъектности для большей проходимости информационных потоков изобилия.

Также как уничтожают субъектность во время пыток заключенных для формирования послушных тел, о которых писал Мишель Фуко. Также и в «свободных» пространствах динамичных потоков означающих происходит расщепление субъекта, для того, чтобы он, наконец, смог вобрать в себя все изобилие, которое создается капиталистической машиной.

Освобождающий и созидательный потенциал шизофренизации проявляется в осознанной работе самого индивида по формированию своего мировоззрения.

Современные информационные пространства, атакуя субъекта гетерогенными потоками информации, не позволяют субъекту выстраивать свое мировоззрение.

Субъект превращается в пространство, через которое свободно курсируют потоки. Информация, также как и капитал, стремится к независимости от внешних причин и монополии. Фасцинирующий эффект информационных потоков является проявлением этого стремления, а человек — целью и препятствием, которое фасцинация должна преодолеть, чтобы не иметь уже никаких ограничений.

Делёз и Гваттари размышляли о появлении нового типа личности, выстраивающей психику по новому свободному от дефицита и фамилиализма образцу. Отказ от фигуры отца в рамках анализа формирования желаний способен высвобождать творческий потенциал и защищать желания от власти тоталитарных структур.

Данную логику, как мы видим, очень эффективно используют властные структуры, но освобождая себя от фигуры субъекта и его спроса, тем самым давая самим себе бесконечную причину для смысла своего существования.

Можно сказать, что большинство людей по сравнению с властными структурами гораздо инертнее и медленнее используют эту логику шизофренизации Делёза и Гваттари.

Структуры капитала, информационных пространств и государства, напротив, очень эффективно осваивают данную логику. Расщепляя границы между собой, смыслом, спросом, необходимостью и субъектами, информационные пространства по типу капитала способны лучше захватывать и подчинять индивида, расшатывая его границы и превращая его в открытое пространство для движения потоков капитала и информации.