Что могут эмигранты?. О судьбе коалиции за «антиавторитаризм и разрядку» и отказе от разобщающих лозунгов

О судьбе коалиции за «антиавторитаризм и разрядку» и отказе от разобщающих лозунгов

Летом 2012 года мы с Дмитрием Гудковым написали статью «Чего хотят революционеры», которая имела большой резонанс. Продолжая традицию, я решил поразмышлять на тему, что может (и может ли) сделать российская эмиграция. Сразу возникает вопрос о целеполагании: для чего может?

Значительная часть эмигрантов всё меньше интересуется происходящим в России и сосредоточена на интеграции в новое общество и новую жизнь. Нет сомнений, что в этом смысле они многое могут и у них многое получится. Я могу лишь пожелать нам всем удачи в этом смысле, но данный текст не о том, что эмиграция может сделать сама для себя.

Часть эмигрантов полностью солидаризировалась с Украиной и в той или иной форме воюет на ее стороне против России. Их первостепенная цель — благоприятный мир для Украины, а благоприятные изменения в России — важная, но следующая по очередности задача. Я постараюсь вынести данную логику и все параметры мирного урегулирования в Украине за скобки данного текста, насколько это в принципе возможно в текущей ситуации.

Мое размышление посвящено тому, что могут сделать российские эмигранты, считающие благоприятные изменения в России самостоятельной ценностью первого порядка, для того чтобы увеличить шансы на их наступление. «Благоприятные» изменения обозначу максимально размыто: чтобы Россия прекратила воевать, снизила градус конфронтации с Западом, сохранила относительное экономическое благополучие, а также стала более демократичной и менее репрессивной страной. В каких границах и насколько более демократичной — вопросы второстепенные.

Я буду исходить из того, что ни войска НАТО, ни восставшие россияне Кремль не захватят, и ядерного апокалипсиса тоже не случится. Нас ждут два периода неопределенной длины: путинское правление и период транзита, в течение которого сформированные при Путине элиты будут бороться за власть и вектор дальнейшего развития страны. Как конкретно в этой схеме закончится Путин, для нас не важно, а вопрос о вероятности полноценной демократизации после завершения транзита находится за пределами рассмотрения.

Не идеальными историческими аналогиями того, что я подразумеваю под «периодом транзита», являются отрезки времени между февралем и октябрем 1917 года, а также между мартом 1953 года и февралем 1956 года. Точнее, я ожидал бы чего-то среднего между этими двумя примерами, с большей ролью элит, чем в 1917-м, и большим влиянием общественных настроений, нежели в 1953-м.

Главным результатом, в контексте которого я буду рассматривать потенциал влияния эмиграции, является то, насколько «благоприятно» в описанном выше значении для России завершится период транзита.

Иными словами, главный предмет обсуждения данной статьи — сколь весома может быть та гирька, которую эмиграция способна положить на чаши исторических весов в точке постпутинской бифуркации.

Пока Путин у власти и дееспособен, влияние эмиграции на происходящее в России возможно в двух логиках: а) войны с Россией, которую мы договорились не рассматривать; б) реализации медийных, образовательных и иных подобных проектов, а также участия во внутрироссийской политической дискуссии.

Пока Путин у власти, пункт «б» может принести отдельным россиянам лишь гуманитарный, психотерапевтический или образовательный эффект, однако сила и результирующий вектор данного воздействия способны оказать не нулевое влияние на расклады эпохи транзита.

Далее мы подробно разберем четыре линии подобного влияния а) формирование общего видения желаемого будущего; б) влияние на позицию Запада в момент транзита; в) влияние на объективные интересы части элит; и г) коммуникация с оставшимися в России.

Дискуссии вокруг «Смены вех» или «Современных записок» никак не повлияли на ход борьбы между Берией, Маленковым и Хрущёвым, однако дискуссии в «Искре» или «Освобождении» на события 1917 года вполне себе повлияли. Помимо этого, в 1953 году не было интернета и относительной свободы пересечения границ. Поэтому, как бы ни удалялась эмигрантская льдина от материка основной России, идейное взаимовлияние сохранится еще очень долго.

Шансы на долгосрочные позитивные перемены тем выше, чем шире круг лиц, разделяющих мнение о необходимости определенных изменений, и одновременно чем в меньшей степени этот круг разделен неразрешимыми противоречиями по отдельным вопросам внутри себя.

Одной из главных проблем, не позволивших России эффективно завершить переход к демократии в 1990-х, было то, что повестка преобразований оказалась слишком широка — решались одновременно три концептуальных вопроса: о трансформации политической системы, о собственности и о том, где заканчиваются границы новой России.

В конце 1980-х в обществе существовал консенсус относительно необходимости политических изменений и, главное, их вектора. Однако по вопросам собственности и геополитического позиционирования такой консенсус отсутствовал. Попытка решить все три группы вопросов одновременно привела к поляризации общества, расколу демократической коалиции, незавершенности процесса институциональных преобразований и в конечном итоге к скатыванию в новый авторитаризм.

Для периода постпутинского транзита данный вопрос будет еще более актуален, чем в 1990-е. Как минимум, по трем причинам: а) отрыв стран Запада (да и мира в целом) от России в материально-бытовом уровне жизни будет заметно меньше, чем в конце 1980-х, а вера в превосходство западной модели сегодня подорвана не только в России; б) эффективность пропаганды режима Путина многократно выше, чем в позднем СССР, и население и элиты вряд ли успеют достигнуть того уровня разочарования системой, который наблюдался в начале 1980-х; в) война, персонально затронувшая миллионы человек, понесших личные потери и утраты, сделает вопрос любых геополитических уступок гораздо более болезненным, нежели в 1990-е. А ведь даже тогда этот вопрос был одним из главных факторов, разрушивших в обществе коалицию реформ.

На мой взгляд, единственное возможное видение желаемого будущего, которое может одновременно оказаться для России позитивным и объединить достаточное для победы количество сил в свою поддержку, может быть построено на сочетании «антиавторитаризма» и стремления к «разрядке».

Я намеренно вместо привычного и простого слова «демократия» использую тяжеловесный термин «антиавторитаризм». Демократия западного образца является не единственным, а в России обозримого будущего — далеко не самым вероятным способом ограничения авторитарных практик.

Если придерживаться принципа реалистичности, то постпутинский режим почти наверняка сохранит сильную авторитарную компоненту.

Тем не менее, линейка современного авторитаризма простирается от Турции Эрдогана до Кореи Кимов. И расстояние между этими двумя примерами больше, чем между режимом Эрдогана и условной Данией.

Антиавторитарные взгляды если и не являются преобладающими в сегодняшней России, то уж точно пользуются довольно широкой поддержкой как среди части элит, так и среди части населения. Вполне реалистично предположить, что антиавторитарная повестка может стать точкой формирования широкой коалиции различных политических сил в России эпохи транзита. Коалиции, в которую, при допущении некоторых компромиссов, вроде отказа от идеи люстраций, могли бы войти и некоторые сегодняшние эмигранты-оппозиционеры.

Однако мнения участников потенциальной антиавторитарной коалиции в отношении того, где должны проходить границы России и чем допустимо пожертвовать ради нормализаций отношений с Западом, будут сильно различаться. Многие возможные участники антиавторитарного консенсуса никогда не будут готовы примкнуть к анти-имперскому. И попытка добиваться достижения сразу обеих целей — это верный способ не достичь ни одной, а также прямое повторение ошибок неудавшейся демократической революции 1990-х.

Если антиавторитарный проект в сознании большинства населения будет неразрывно идеологически связан с необходимостью территориальных уступок и «геополитической капитуляции» (в терминах ура-патриотов), то подобная связка лишь снизит вероятность демократизации, ни на йоту не увеличив вероятность геополитических уступок.

Здесь, пожалуй, стоит оговориться, что я лично привержен принципу соблюдения международного права, однако еще больше я привержен принципу реалистичности в анализе ситуации. И моя реалистичность не позволяет смоделировать никакого сценария, в рамках которого бескомпромиссное требование, например, границ 1991 года могло бы на горизонте ближайших десятилетий способствовать наступлению в России позитивных изменений.

Именно поэтому вторую составляющую видения желаемого будущего я обозначил словом из лексикона советской дипломатии — «разрядка». Подавляющее большинство российских элит и населения хотели бы деэскалации отношений с Западом, снижения остроты военного противостояния и гонки вооружений. Однако различные части данного большинства готовы заплатить за разрядку очень разную цену. Уступки, приемлемые для одних, будут совершенно неприемлемы для других. Поэтому разрядка может быть объединяющей платформой широкой коалиции, а обсуждение допустимой цены этой разрядки — разъединяющим. Причем разъединяющим совершенно бессмысленно, так как подобная цена будет в реальности обсуждаться с Западом только после победы соответствующей коалиции. Точнее, в случае ее победы.

Помимо двух составляющих, которые, на мой взгляд, должно включать это общее видение желаемого будущего, необходимо особо отметить линию, которой там быть ни в коем случае не должно. Это вопросы собственности и масштаба социального перераспределения.

Исторически сложилось, что в современной России ограничения авторитаризма и нормализации отношений с Западом чаще хотят богатые, нежели бедные, чаще люди из бизнеса, нежели получатели социальных пособий.

Любое отягощение антиавторитарной повестки лево-распределительными лозунгами лишь отпугивает потенциальных участников антиавторитарной коалиции из числа бизнеса и верхнего среднего класса.

В России давно идет, и, скорее всего, будет только усиливаться процесс перераспределения собственности в пользу лояльных режиму бизнесменов и чиновников. Лишившиеся бизнесов предприниматели часто оказываются в эмиграции, и требования возврата отнятого неизбежно возникают на оппозиционных знаменах. Однако собственность люди, как правило, защищают гораздо ожесточеннее, чем политические режимы. И если поднимать на знамена лозунги возврата имущества законным владельцам, то эти обладающие немалыми ресурсами новые владельцы, защищая собственность, будут защищать и режим. И это при том, что с теоретической точки зрения именно текущие владельцы крупной собственности должны быть более всего заинтересованы в ограничении авторитаризма, а соответственно, в поддержке антиавторитарной коалиции.

Российская эмиграция крайне незначительно влияет на процессы, происходящие в России, однако ее влияние на внутрироссийскую политическую дискуссию гораздо более существенно. Хотя бы потому, что остающиеся в России ограничены в своих возможностях высказываться. И от того, будут ли в эмиграционной риторике преобладать потенциально приемлемые для широких кругов общества компромиссы, или разъединяющие принципиальные позиции, зависит не так уж мало. Пока, к моему сожалению, преобладает второе.

Влияние российской эмиграции на политику Запада в отношении России сегодня также исчезающе мало. Тем не менее, в момент постпутинского транзита возможны вполне реалистичные сценарии, в которых данное влияние может оказаться заметным.

Проиллюстрирую один из них на историческом примере. В историографии холодной войны есть важный сюжет, который лучше всего передает название книги Кеннета Осгуда: «Холодная война после смерти Сталина. Упущенная возможность мира?» (2006). Данная книга — лишь одна из многих исторических публикаций, излагающих примерно следующий взгляд на события 1953–55 годов.

После смерти Сталина новое руководство СССР не стремилось к капитуляции перед Западом и не хотело терять лицо, однако было крайне заинтересовано в снижении международной напряженности и сокращении военных расходов. В то же время американская администрация в течение нескольких лет продолжала рассматривать советские уступки (Корея, Австрия) как тактический маневр, за которым не последует существенного изменения целей советской политики. В результате наиболее благоприятный период для перестройки отношений оказался упущен.

Сторонники данного подхода не утверждают, что холодная война могла закончиться в 1953–1955 годах. Они говорят лишь о том, что реальная возможность снизить уровень конфронтации и ограничить масштабы гонки вооружений существовала до Венгерского, Берлинского и Карибского кризисов, которых можно было избежать и уже в 1953–1955 годах перейти к политике разрядки. Избежать не обязательный раунд противостояния, среди прочего, помешали: неготовность Эйзенхауэра делать различия между «оттенками коммунизма», плохое понимание его администрацией происходящих в Кремле процессов и крайняя ограниченность каналов неформальной коммуникации между сторонами.

Не важно, верна ли данная теория применительно к 1953–1955 годам, важно, что историки будущего с высокой вероятностью будут писать похожие тексты применительно к ситуации постпутинского транзита.

И если похожая ситуация сложится, то у заметных представителей российской эмиграции будет выбор: клеймить в западных СМИ общение с любыми представителями Кремля или пытаться помочь строительству недостающих каналов коммуникаций, убеждать западное общественное мнение в отсутствии разницы между «оттенками путинизма» или способствовать избеганию необязательного раунда эскалации. Чем большими будут колебания по этому вопросу внутри западных администраций, тем больший вес могут неожиданно приобрести действия наиболее заметных представителей эмиграции.

Всё это может стать или не стать актуальным не сегодня, а лишь в период транзита. Однако масштаб и вектор возможного влияния зависит от авторитета и истории публично занимаемых позиций этих «заметных представителей», которые создаются сегодня.

Нельзя не отметить и другой важной линии. Запад не монолитен и позиция по России восточноевропейцев и скандинавов в среднем отличается и будет отличаться от позиции большинства стран Западной Европы и США. Ценность самого факта «разрядки» с Россией и конкретных условий этой «разрядки» для этих двух групп стран объективно разная. Общественно-политическая дискуссия по данному поводу будет вестись на Западе весь рассматриваемый нами период времени, не без участия представителей российской эмиграции. И высказывания отдельных представителей эмиграции об относительной ценности факта «разрядки» и ее конкретных условий будут наиболее четким водоразделом между теми эмигрантами, для которых благоприятные изменения в России являются самостоятельной ценностью первого порядка, и теми, для которых подобные изменения — следующая по очередности задача.

Российская эмиграция не имеет влияния на внутриэлитные расклады в России сегодня, однако, как это ни парадоксально, обладает не нулевым влиянием на структуру объективных экономических интересов отдельных элитарных групп, которая сложится к моменту транзита.

Мало кто в большей степени заинтересован в отсутствии конфронтации с Западом так, как бизнесмены, имеющие активы одновременно в России и на том самом Западе. Данную мотивацию бизнеса прекрасно понимал Путин, провозгласивший курс на национализацию элит еще в начале 2010-х и предпринявший немало действий для того, чтобы поставить крупный бизнес перед выбором: «Либо там, либо здесь».

Однако гораздо больше Путина для национализации российской экономической элиты сделали западные санкции, вынудившие многих российских бизнесменов сделать выбор, которого им ранее удавалось избежать.

У западных политиков для этого решения была своя логика, которая кажется мне ошибочной, однако ее обсуждение не является предметом данной статьи. Гораздо сложнее понять, зачем сегодня часть оппозиционной эмиграции не просто призывает к санкциям против российских бизнесменов на Западе, но и деятельно добивается их введения. Это сознательное сокращение числа лиц, у которых по чисто объективным причинам существуют стимулы как минимум желать «разрядки».

Бытовавшие в начале войны надежды на то, что крупный бизнес способен повлиять на действия Путина, не оправдались. Однако это не значит, что подобного влияния у крупного бизнеса не окажется и в период политической борьбы за вектор постпутинского транзита. Чем шире и представительнее к этому моменту будет прослойка элит, сохраняющих на Западе объективные экономические интересы, — тем шире будет поддержка политической силы, нацеленной на деэскалацию отношений с Западом.

Также следует заметить, что капиталы российского бизнеса за границей всё равно сохраняются, сместившись из стран Запада на Ближний и Дальний Восток. А соответственно, всё больше представителей экономической элиты становится заинтересовано в хороших отношениях России совсем с другими юрисдикциями, с гораздо менее демократическими политическими практиками.

В рамках нашего аналитического центра CASE мы недавно провели несколько серий фокус-групп в России, в рамках которых с разных сторон затрагивали тему эмиграции. В ответах значительного числа респондентов в различной форме многократно прозвучала негативная реакция и даже обида на любые поучения и морализаторство со стороны эмигрантов в отношении оставшихся в стране.

И я говорю не о провластной или политически нейтральной части респондентов, среди них негатива к эмиграции было, напротив, гораздо меньше, чем мы ожидали. Обида звучала скорее со стороны «нормальных оставшихся», тех, кто не рады случившейся войне и ограничениям свободы слова, кто предпочел бы прекращение конфронтации с Западом и движение в сторону принятых там политических моделей. Именно эти люди составляют основу аудитории эмигрантских СМИ в России.

Некоторые из них ходили с нами на Болотную, многие голосовали за «Яблоко» и СПС, но это не непримиримые оппозиционеры. Они движимы преимущественно потребительскими и обывательскими мотивами. Им бы хотелось, чтобы всего этого не было и страна вернулась в благословенные двухтысячные, но рисковать и протестовать они в массе своей не будут. Однако если вдруг в России начнется реальная борьба между охранительной партией и «партией оттепели», их симпатии и голоса без сомнения будут на стороне последней.

Многие представители данной группы относятся к войне крайне негативно, тем не менее они были глубоко оскорблены кампанией отмены всего русского на Западе, а также потоком русофобских (без кавычек) высказываний. Многие из них обижены за это и на Запад в целом, и на эмиграцию в частности. Можно спорить о том, имеют ли они право на подобную обиду и насколько оправданны отдельные действия «обижающих». Но этот спор не имеет практического смысла.

Один из немногих реальных политических выборов, который часто возникает перед множеством российских эмигрантов, — раздувать эту обиду или сглаживать.

Подталкивать колеблющихся в стан реваншистов и шовинистов обобщающими оскорблениями в адрес всех россиян, нравоучениями и разговорами о коллективной ответственности, или находить политический язык, помогающий им не отождествлять себя с ошибками и преступлениями страны, в которой они живут. Ведь признавать свои ошибки всегда труднее, нежели ошибки тех, с кем ты себя не ассоциируешь

Многих представителей данной группы крайне раздражает преследование россиян за рубежом, особенно тех, чьи связи с режимом и войной не очевидны. Это касается и акций на Венецианском биеннале, и высказываний в поддержку ареста Бутягина или о необходимости ограничения выдачи россиянам туристических виз. Я не собираюсь обсуждать оправданность любого из этих действий, лишь говорю о том, как они воспринимаются потенциальными союзниками в России.

Отдельные представители фракции «белых пальто» и сторонники «деколонизации России» исполняют свои роли столь ярко, что если бы их не существовало в реальности, то Кремлю следовало бы придумать их специально. Мало кто может соперничать с ними в деле убеждения россиян в правоте Путина, коварных замыслах Запада, и том, что любые демократы — враги России.

Всех этих проблем не избежать, эмиграция разнородна и крайние представители всегда найдутся. Но коммуникация с россиянами носит массовый характер и здесь важен результирующий вектор, в формировании которого участвует буквально каждый эмигрант. И у каждого есть выбор между демонстрацией личной принципиальности и приумножением числа потенциальных участников «коалиции антиавторитаризма и разрядки».

Здесь стоит сделать оговорку или, вернее, обозначить точку, в которой я сам испытываю некоторые колебания и готов признать возражения, которые у многих вызвал предшествующий параграф.

Публичная и последовательная приверженность определенным ценностям имеет значение сама по себе как пример для подражания. Отдельные представители эмиграции служат моральным камертоном для части «нормальных оставшихся», и их последовательность в отстаивании определенных ценностей сама по себе может способствовать тем изменениям в России, которые мы согласились считать благоприятными. Я не пытаюсь обесценить данную позицию и логику действий.

Я также понимаю, что

большинство эмигрантов понесли значительные материальные и личные потери ради того, чтобы остаться верным своим ценностям и убеждениям, а любые компромиссы обесценивают эти жертвы.

Всё это по-человечески понятно, и во многом применимо ко мне лично.

Однако здесь стоит еще раз вернуться к вопросу о том, считаете ли вы благоприятные изменения в России самостоятельной ценностью первого порядка, или вам лично важнее универсальная справедливость, воздаянии преступникам и борьба со вселенским злом.

Это две разные политические и, если угодно, этические логики, ни одну из которых я не готов назвать однозначно предпочтительной или верной. Однако я считаю крайне низкой вероятность того, что в деле достижения благоприятных изменений сила примера в следовании универсальным ценностям может перевесить накапливающуюся обиду в масштабах страны.

В истории всегда есть место счастливой случайности и ничто не предопределено. Описанный мной сценарий не является единственно возможным, и покажется многим слишком мрачным. Напомню, однако, что нашу статью от 2012 года тоже обвиняли в соглашательстве с режимом в излишнем пессимизме. Из сегодняшнего дня очевидно, что та статья была наивной, крайне оптимистичной фантазией, а режим даже не рассматривал тех решений, в соглашательстве с которыми нас тогда обвиняли.

Реалистичные сценарии не предполагают того, что Россия в обозримой перспективе вдруг станет соответствовать западным стандартам демократии и толерантности, а большинство населения вдруг покается за войну в Украине.

Наиболее вероятный постпутинский выбор будет между чуть более вестернизированным и чуть более китаизированным переизданием текущего политического режима и состояния общества. Между чуть более или чуть менее автократичным, чуть более или менее ура-патриотичным, чуть более или менее репрессивным.

Высока вероятность того, что путинская Россия еще надолго, а постпутинская не понравится большинству эмигрантов и не оправдает для них лично их жертв и лишений. Надежды вернуться в Россию 2000-х иллюзорны и аналогичны по реалистичности надеждам эмиграции 100 лет назад. Той страны, в которой мы вместе когда-то жили, уже нет и никогда не будет. Из сегодня позитивным из реалистичных сценариев для России видится попадание в некий аналог хрущёвской оттепели, гораздо более похожий на текущую путинскую Россию, нежели на «прекрасную Россию будущего», грезившуюся многим читателям в 2012 году.

Поэтому, и по множеству чисто житейских причин, большинство эмигрантов жить в Россию не вернется. Однако большинству из нас, точно так же, как и нашим предшественникам вековой давности, никогда не будет всё равно, что происходит в России, а также будет хотеться иметь возможность иногда приезжать для встреч с родственниками и посещения могил. С обеих точек зрения в предыдущей итерации 1956 год был гораздо более благоприятным, нежели 1937-й.