Вперёд к феодализму vs назад к капитализму. Почему будущее вдруг стало казаться хуже прошлого

материал: Роза Люкс
иллюстрации: София Хананашвили

Последние несколько лет (в первую очередь с подачи экономиста Яниса Варуфакиса) всё чаще тут и там говорят о «технофеодализме». И если задуматься над тем, как мы арендуем место, скажем, на «Озоне», ассоциация с арендуемой крестьянином землёй почти незбежна. Это создаёт в голове почти сорокинскую картинку: царь, опричнина, технологический прогресс, превращающийся в цифровой концлагерь, скрывающийся за дискурсом справедливости и заботы о простом народе.

Социологиня Роза Люкс написала для нас большой текст о том, стоит ли бояться наступающего феодализма, почему мы не любим безработных и зачем всё время считаем своё рабочее время.

Конец истории так и не настал, но и прекрасного капитализма будущего синоптики не обещают. Всё чаще можно услышать, будто мы живём в эпоху неофеодализма, что вызывает ужасную картину выливающихся на улицы нечистот, поголовной безграмотности и приближающегося апокалипсиса. Однако разница между капитализмом и феодализмом всё-таки есть. И, возможно, в ней и кроется ключ к описанию нашего времени.

Ставя вопрос о том, что же представляют из себя капитализм и феодализм, мы неизбежно сталкиваемся со сложностью определения границ понятий. Обе системы — абстрактные огромные сущности, охватывающие продолжительные временные промежутки и географические пространства. Они менялись в процессе своего становления, а исторически вполне могли существовать параллельно. Тем не менее, во-первых, гораздо более важным становится то, что обе системы функционируют в качестве мифов, на которых держатся реальные структуры. Эти мифы закреплены в общественном сознании, создавая в нашем представлении определённую картину общественного устройства. Они же наполняют системы ценностями и придают ей моральные основания. А во-вторых, мы можем выделить некоторые идеальные типы капитализма и феодализма и их опорные элементы, наиболее часто встречающиеся в любых обществах вне зависимости от внешних условий.

Феодальное общество строится по сословному, иерархическому принципу. Сословия характеризуются закрытостью, то есть низкой пересекаемостью границ: просто так подняться из грязи в князи не получится, как правило, на законодательном уровне. В обществе действуют не права, а привилегии, которые могут передаваться по наследству. Хотя некоторые статусы функционируют в качестве профессий, в связи с чем до них придётся дослужиться, например, до ремесленника или священнослужителя.

Важнейшей привилегией в феодализме становится владение землёй, дававшейся чаще всего за военные выслуги. Феод, то есть земельный участок, является основным активом высшего сословия: представители, имеющие более низкое социальное положение (чаще всего крестьяне, которые составляли основную часть населения в целом) обязаны были выплачивать ренту за пользование феодом. Рента представляла из себя пассивный доход: дворяне обычно ничего не производили, а лишь получали дань за то, что принадлежит им по праву.

Впрочем, нельзя свести отношения между сословиями к чисто экономическим: статус играет в таких обществах слишком большую роль. Хорошо иллюстрирует это ограниченность каналов мобильности, сводящиеся в первую очередь к трем институтам: армии, церкви и браку. Например, заработав капитал на своём деле, стать дворянином было крайне сложно, а в некоторых случаях — просто невозможно. Дворяне с презрением относились к таким самородкам даже в том случае, если у самих с деньгами были большие проблемы.

Напомним, например, что на этом строится фабула комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» (в оригинальном названии Le Bourgeois gentilhomme для дореволюционной Франции был дополнительный смысл: слово gentilhomme означало потомственного дворянина, имевшего не менее четырёх поколений дворянских предков. Богатый мещанин (буржуа), лично получивший дворянство, а не унаследовавший его, относился к категории нобилей (nobles) и ни при каких условиях не мог обозначаться как gentilhomme). По сюжету, богатый мещанин господин Журден пытается во всём подражать дворянскому сословию, что вполне позволяют его средства, но выглядит для окружающих смешно: этот буржуа нанимает учителей музыки, танцев, фехтования и философии, которые откровенно потешаются над ним, выманивая деньги.

Закрытые феодальные общества противопоставляются открытым капиталистическим, опирающимся на новую идеологическую доктрину свободы. На смену сословиям приходят классы, выделяемые в первую очередь по экономическим, а не статусным критериям. Теперь не так почётно родиться богатым, как заслужить богатство упорным трудом. А в более поздние периоды развития капитализма представители наследственного капитала даже всячески пытаются выглядеть людьми, «сделавшими себя сами».

Границы между классами становятся намного более проницаемыми: теперь нет ограничений для каналов мобильности, а объёмы социальных перемещений становятся колоссальными. Например, за довольно короткий промежуток времени крестьянство, составлявшее основную часть населения, сокращается до каких-нибудь нескольких процентов в общей структуре современных государств. А рост материального благосостояния и общего уровня образования становится основой для увеличения среднего класса, который олицетворяет эталон и гарантии стабильности общественного порядка.

Основным активом становится не земля, а капитал. Отношения между классами теперь характеризуются наёмным трудом, который тоже можно описать принципом свободы: работник вправе выбирать своего работодателя.

В феодальном обществе преобладают представления о главенстве долга, служения, традиции. Основным мировоззрением является религиозное. Причём религии тяготеют к уменьшению числа богов в пантеоне, часто доходя до цифры один — такое божественное устройство вполне созвучно мирскому: есть один верховный бог (он же король, царь, император и т. д.), закону которого подчинены все. Неудивительно, что властительные фигуры могли наделять себя божественными свойствами, представлять в качестве наместника бога на земле. Судьба человека лежала в области фатума и была во многом предрешена. Общественный порядок держался на вере, которая и стала центральным символом феодального общества. Традиционность же эту веру поддерживала.

На смену фатализму приходит убеждение, что человек сам кузнец своего счастья. Человек приобретает агентность, для чего же ему теперь нужен Бог? Бог умер, мы его убили. Без бога можно стремиться построить тот мир, который хочется: мир, основанный на свободе (как основной ценности), равенстве и братстве — трём столпам новой эпохи. Из них вытекают и основные идеологические течения, определяющие современные общества: либерализм, социализм и консерватизм.

Агентность и научное знание приводят к бурному развитию технологий. Научно-технический прогресс, обращённый к будущему, противопоставляется традиции. А это значит, здесь и сейчас каждый может достичь счастья, что и объявляется новой целью. Для достижения чего есть конкретные просчитываемые шаги, так что мир становится предсказуемым.

Оказывается, дальше может быть не лучше, а хуже

Существует большое искушение назвать сегодняшнее общество феодальным, потому что всё как будто складывается по Сорокину: царь, опричнина, технологический прогресс, превращающийся в цифровой концлагерь, скрывающийся за дискурсом справедливости и заботы о простом народе. Не зря один из самых любимых в интеллектуальных кругах экономистов Янис Варуфакис так пропагандирует термин «технофеодализм». На практике: мы всё так же имеем классы, а не сословия, с формально проницаемыми границами (часто даже более проницаемыми, чем когда-либо раньше). Это всё те же классы капиталистов и наёмных рабочих (вторые теперь, впрочем, делятся на множество других классов, но всё ещё объединены необходимостью продавать свою рабочую силу). Либерализм — неизменно основная идеология: более того, успевшая победно восхвалить конец истории.

Экономисты указывают на возрастающую роль ренты за предоставляемую корпорациями возможность пользования облачными сервисами. Например, чтобы продавать какой-либо товар онлайн, скорее всего, вам необходимо будет завести аккаунт на Ozon (или Amazon — в зависимости от политического пространства вокруг), выплачивая деньги сервису за место на площадке. Только платой за вход система не ограничивается, ещё нужно учесть налоги на видимость, возможность оставаться в тренде, получать положительные отзывы покупателей и т. д. Такой сервис приобретает статус «облачного феода», а сама система сравнивается с феодальной.

Для пользователя видимость преимущества невладения также очевидна: гораздо легче заплатить сейчас маленькую подписку за спотифай или каршеринг, нежели покупать огромную библиотеку музыки или личный автомобиль (который, ко всему прочему, нужно обслуживать). Кроме пользовательских денег за подписки, «облачные феодалы» собирают и другой ценный ресурс — данные, получаемые бесплатно в обмен на часть специального функционала, а позже продаваемые рекламным агентам. Именно эта продажа рекламы по факту и составляет основную часть прибыли облачных компаний. Получается, данные пользователей просто присваиваются корпорациями.

Сам термин «пользователь» как бы намекает: а теперь тебе не принадлежит ничего, ни твоё рабочее время, ни свободное, ни жилье, ни транспорт, ни фильмы, ни музыка. Вместо неолиберального «покупайте», слышится «арендуйте». Конечно, проявление новых форм господства и боязнь утраты любого контроля за своей жизнью ощущается не как прогресс — светило либерализма, — а скорее как откат обратно. Будто вместо поступательного движения вперёд, к светлому коммунистическому будущему / производственному раю / справедливому обществу (нужное идеологически подчеркнуть), или хотя бы остановки в точке конца истории происходит медленный откат назад — в тёмное средневековье, грязное из-за гор мусора, бедное из-за роста поляризации доходов, с эпидемиями, войнами, неконтролируемыми стихийными бедствиями и отключенным интернетом, если потребуется.

Во многом такое ощущение наступает в связи с ростом правых настроений. Они не только завязаны на консервации какого-то идеально существовавшего миропорядка в прошлом, к которому мы непременно должны вернуться, но и сопровождаются действительными правовыми или иными действиями, направленными на ограничения различных свобод, за которые пришлось так долго и упорно бороться. Однако такая логика представляет из себя ловушку современности: ведь консерватизм как идеологическое течение и сам возникает в ответ на образы свободы, равенства и братства. «Прекрасное прошлое» — где трава была зеленее, воздух чище, мужчины мужественнее, а женщины женственнее — сформировался параллельно бурному развитию капитализма, и он кардинально отличается от традиций в феодальных обществах.

А кроме этого, регрессирует агентность индивида, то есть возможность влиять на ход событий вокруг, пропагандируемая идеологиями Нового времени. Снова маленький человек из школьных уроков литературы оказывается перед лицом огромной машины корпораций или государства. Растёт уровень фатализма, субъективно ощущается рост религиозности и других эзотерических практик. Всё это якобы свойственно для духа феодализма. Однако индивид никуда не девается из философии бытия, он лишь становится всё более атомизирован. А это вполне укладывается в логику духа капиталистического. При феодальном устройстве единицей жизни считается скорее сообщество, никакого индивида не существует, он лишь часть группы. Идеология нового времени начинается с освобождения индивида. Именно поэтому атомизация и проблема одиночества явления сравнительно новые. Чем дальше, тем сильнее человек отделяется от человека.

Развитие технологий высвобождает множество свободного времени для работников, что, впрочем, не приводит к их большей автономии. Рабочее время всё строже блюдётся капиталистами, а сам работник вынужденно просиживает свои штаны, теряя смысл в своей деятельности, что является явным маркером отчуждения — о чём в эпоху расцвета капитализма написано немало книг и снято немало фильмов.

Утопая в капиталистическом реализме, общество боялось невозможности представить мир вне капитализма, но, когда нам всё же предлагается это сделать, оказывается, что дальше может быть не лучше, а хуже.

Мы как будто потеряли оптимизм Нового времени, но точно не утратили жажду новых нарративов. Теперь уже не возникает никаких сомнений в том, что конца истории не предвидится. Мы не знаем, что будет дальше, ведь мир перестал быть просчитываемым. Хотя, наверное, начало любой новой эпохи трудно предсказать из момента текущего.

Технологии, очевидно, будут играть не последнюю роль в дальнейшем развитии (техно оставляем, про феодализм подумаем), а вот будет ли человек? Тёмные теории прямо заявляют, что антропоцентризму пришёл конец. Мы не можем больше не считаться с роботами, природой, другими не-человеками, которые нас окружают. Их агентность иногда превышает агентность социальную.

Наёмный труд пока никуда не исчезает. По крайней мере, в том случае, если цена рабочей силы будет настолько низка, чтобы не подстёгивать развитие технологий. Рента в той или иной степени существовала в экономической жизни давно. А о системном сдвиге в изменении её объёмов мы будем говорить в зависимости от дальнейшей поляризации богатых и бедных: одним принадлежит всё (уже по праву, а не по привилегии), другим — ничего. Если не возникнет система со-владения, со-пользования.

Должен родиться и новый набор ценностей, соответствующий времени.

Всё ли в феодализме было так плохо?

Думая о феодализме, первая ассоциация, рвущаяся в голову, связана с чем-то грязным и тёмным. Перед глазами встают образы средневековых городов, где помои выливаются прямо на улицу, вокруг царят бедность, безграмотность, голод и чума, а клятые монархи веселятся в своих огромных замках с утра до ночи (или с ночи до утра). С точки зрения сегодняшнего мира и привычной нам идеологической парадигмы, картина малоприятная, если не сказать дикая. Конечно, не умаляя недостатков современного общества, необходимо отметить, что многие свойства этой рисуемой головой картинкой были реальны. Голод и болезни не зря легли в основу образа апокалипсиса, которого с завидной периодичностью ждали с такой опаской.

Тем не менее многие аспекты такого представления о средних веках покоятся, во-первых, на современной культурной интерпретации (через кино и литературу в первую очередь) той эпохи, а во-вторых, на ценностно-идеологических принципах просвещения и либеральной идеологии. В целом, если мы представим себе жизнь в капиталистических городах начала прошлого века, грязь, пыль и нищета точно также будут неплохо описывать существующие в них порядки. А сегодняшних европейцев наверняка шокирует современная Индия, или любая другая страна, в которую было вынесено массовое производство.

Капиталистическая система прежде всего основана на отношениях наёмного труда. Одни покупают труд, другие продают в обмен на обязательства выполнять определённые задачи на протяжении рабочего времени. Работник продаёт не результат своего труда, а именно время, которое в капиталистической системе приобретает сакральную значимость. Тема времени постоянно мелькает в различных заголовках: «Начиная с ХХ века стали ли мы работать меньше?», «Ещё Кейнс предвещал, что рабочая неделя сократится до 20 часов в неделю!», «Почему я один работаю даже в свой выходной, а все вокруг бездельничают?», «Как много экранного времени потратили за эту неделю?», «Сколько дней провели на море за последний год?», «Сколько суммарно лет вы потратили на ваше образование?», «Во сколько лет планируете выйти на пенсию?» и т. д.

Время становится одной из ключевых тем в культуре: начиная с прямолинейных высказываний (поговорка «время — деньги» или фильм «Время», герои которого получают оплату труда буквально минутами своей жизни, богатые имеют в запасе миллионы лет, а бедные едва могут дожить до конца дня) и заканчивая более метафоричными, но не менее известными работами (вспомним, например, Демьяна Хёрста, отпечатавшего в растворе формальдегида мёртвую вечность сегодняшнего бытия, или Сизифа, образ которого не зря постоянно мелькает в мемах). В капитализме ваше время вам не принадлежит, что делает его скорее схожим с рабовладельческим строем.

В феодализме действует совершенно другая логика распоряжения временем: от работы ждали результата, а не процесса. Конечно, отношения с феодалом могли быть основаны на обязательном количестве дней, которые крестьянин должен был отработать в счёт землевладельца как вид ренты (барщина), но, во-первых, чаще всего он составлял несколько дней в неделю, во-вторых, далеко не ограничивался такой практикой. Например, крестьяне могли отдавать часть своего урожая или платить деньгами. Привычные нам сегодня системы контроля, с учётом каждой отработанной минуты, были во многом технологически невозможны. А наказания предполагались за плохую работу, то есть проверялся результат труда.

То же касалось и других сословий. Например, ремесленники выставляли на продажу готовый товар или брали заказы. Сколько и в каком темпе им приходилось выполнять работу, зависело только от них самих. Конечно, на это влияли и конкурентные отношения, возникающие между различными мастерами, однако самой роли надсмотрщика, которая так характерна для капиталистического производства, здесь не предусматривалась.

Другой отличительной чертой капитализма как системы является не столько его рыночный характер, сколько постоянная нацеленность на преумножение, повышение эффективности, просчитываемость и предсказуемость. Как раз потому, что время — деньги, ты просто не можешь сидеть на месте и смотреть в стену. Задавались ли вы когда-то вопросом, что же делают люди, которые не работают? Наверное, без конца смотрят телевизор или тупят в телефоне. Такая картинка вызывает недоумение или даже раздражение (что вообще-то входит в противоречие с либеральной доктриной современности, обещающей свободу выбора и на труд).

Философия средневекового существования, конечно, во многом обусловленная бедностью, была построена вокруг того, что имелось. Сегодня же возможность остановиться становится привилегией. А достижение какой-то цели становится абсурдом: как тот самый Сизиф нужно просто без конца начинать сначала. Так принцип бесконечного преумножения капитала, определяющий рост дела, переносится и на повседневную жизнь, зачастую, впрочем, ограничиваясь лишь плоскостью потребления. А для большего потребления нужно больше производить.

Однако уже сегодня образ эффективного конвейера, приносящего гигантские прибыли при минимальных затратах, начинает развеиваться. В штате компаний на огромных зарплатах обнаруживаются люди, занимающиеся непонятно чем. А основной функционал многих корпораций оказывается неприбыльным (например, как упоминалось выше, основную прибыль «облачные феодалы» получают за продажу рекламы). С одной стороны, это даёт возможность заниматься множеством неприбыльных, но вроде полезных проектов, что раньше лежало в прерогативе государства и часто имело под собой мотивы обеспечения военных нужд. С другой, точно так же эти ресурсы могут быть потрачены на сомнительные прихоти обладателей капитала (например, на обанкротившийся проект Metaverse).

Сегодня образ праздного существования дворянина в модном костюме, не предназначенном для жизни, выглядит странно. Конечно, не нужно поддаваться обаянию сибаритских дней, но как не нужно и пытаться угнаться за бесконечной занятостью, характерной для идеала буржуазного. Не всё должно приносить абстрактную пользу. Иногда вам просто может нравится что-то делать или, что важнее, не делать. Бесконечная производительность привела нас к обществу усталости. Выгорев, дальше не сможешь уже ничего. А остановка равносильна смерти. Возможно, надо просто притормозить по дороге.

Конечно, эти плюсы феодализма вряд ли заставят нас отчаянно захотеть вернуться в ушедшую в прошлое систему отношений. Однако, возможно они заставят задуматься о создании нового мифа, открывающего новые ценности и горизонты.