Востоковед-самоучка

О жизни и трудах арабиста Бориса Чукова

В издательстве Common Place вышел роман «Еще одна попытка выжить» классика марокканской литературы Мухаммеда Зефзафа, которого высоко ценил Пол Боулз. На русский эту книгу в далеком 1988 году перевел советский и российский арабист Борис Владимирович Чуков (1938–2021). По просьбе «Горького» о Борисе Владимировиче и отечественной арабистике с его коллегами Дмитрием Микульским и Марией Николаевой поговорил Игорь Перников.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

I

Дмитрий Микульский: О Борисе Владимировиче Чукове я знаю главным образом по рассказам коллег, которые находились с ним в более близких отношениях, чем я. Он был сыном крупного советского работника сталинской эпохи, человеком из номенклатурной среды. Вырос в достатке, однако отличался психической неустойчивостью. В середине 1950-х годов, вскоре после смерти Сталина, он оказался вовлечен в нечто, что тогда воспринималось как диссидентская деятельность. Подробности мне неизвестны, но, поскольку его признали психически нездоровым, власти ограничились направлением на лечение в клинику.

Существует устойчивая история о том, что в одной палате с ним находился Даниил Андреев, автор «Розы мира», и что Чуков сыграл роль в сохранении рукописи этого сочинения: будто бы спрятал ее на даче своего отца — в большом, почти показательно роскошном доме, выстроенном из массивных бревен. Со временем и Андреева, и самого Чукова выписали. Он окончил педагогическое отделение Московского института иностранных языков имени Мориса Тореза по специальности «английский и французский языки». Интерес к арабскому языку и культуре пришел к нему позже, уже во взрослом возрасте, и язык он освоил самостоятельно — случай, безусловно, редкий.

Чуков был не только переводчиком, но и хорошим педагогом. Об этом мне рассказывала Ольга Александровна Власова — замечательный переводчик с арабского, человек редкого достоинства. Она родилась примерно в 1957 году и умерла в 2020-м. По ее словам, именно Чуков научил ее арабскому языку, занимаясь с ней частным образом. Борис Владимирович работал в отделе литератур. Помимо интереса к марокканской прозе, его особенно занимала иракская литература XX века. Он написал двухтомную историю иракской литературы.

Борис Владимирович был близок с Исааком Моисеевичем Фильштинским, выдающимся знатоком арабской словесности; вероятно, они познакомились в институте. Чуков много помогал ему в бытовых делах — сопровождал, устраивал, поддерживал. Я тоже был знаком с Исааком Моисеевичем, но Чуков был к нему заметно ближе.

При этом человеком Борис Владимирович был непростым. В отделе отношения складывались неровно: с некоторыми сотрудниками он находился в постоянном конфликте, но вместе с тем умел располагать к себе людей и выстраивать личные связи.

Основная проблема, связанная с Чуковым, проявилась, когда он подготовил докторскую диссертацию по иракской поэзии начала XX века. Материал собрал по-настоящему уникальный — в этом не было сомнений. Однако собрать материал и изложить его — вещи разные. Чукову не удавалось выстроить логичное, связное изложение: факты, имена, тексты существовали как бы сами по себе, без внутреннего движения и обобщающей мысли. Именно за это его и критиковали — довольно жестко, хотя, по сути, не всегда могли точно сформулировать, в чем именно состоит претензия. Возникала странная ситуация: работу ругают, но язык этой критики остается расплывчатым. Сам он воспринимал это как придирки.

Однажды — это было, кажется, в 2007 или 2008 году, — он попросил меня посмотреть диссертацию. Первый экземпляр я, к несчастью, потерял в метро; пришлось извиняться и брать другой. Прочитав текст, я, признаться, был поражен именно отсутствием логики. В работе фигурировали поэты, тексты, мотивы — скажем, стихи о техническом прогрессе, о новой индустриальной реальности, — но не было главного: объяснения перехода от традиционной поэтики к современности, осмысления того, как литература реагирует на события вроде итало-турецкой войны 1911 года или на распространение новых научных и медицинских знаний. Все это оставалось набором наблюдений, не складывающихся в концепцию.

По просьбе Бориса Владимировича я написал отзыв — честный и довольно жесткий. Однако так случилось, что он с этим отзывом не ознакомился: у него не было ни электронной почты, ни привычки к подобным формам коммуникации, и я, признаться, не стал настаивать. Возможно, это уберегло его от лишнего огорчения. Позднее, уже около 2010 года, я обсуждал эту ситуацию с Исааком Моисеевичем Фильштинским. Он и его жена говорили о Чукове с большим теплом, вспоминали историю с «Розой мира» и настаивали, что ему необходимо помочь защитить докторскую. Я показал свой отзыв и прямо сказал: если дело дойдет до защиты, я постараюсь сделать так, чтобы этот текст не сыграл решающей роли, но выступать в поддержку работы не могу — это не уровень докторской диссертации. На том и сошлись. При этом у Чукова есть и вполне удачные работы. В учебнике «Литература Востока» опубликована его глава об иракской литературе — ясная, содержательная, хорошо выстроенная. Она показывает, что при иной форме научной деятельности он мог быть весьма убедительным исследователем.

По своим убеждениям Б. В. Чуков был скорее диссидентского склада — хотя и своеобразного. Человек верующий, он при этом сохранял убежденность в некоей «чистой» идее советской власти. Помню, в начале 1990-х, на Большой Никитской, он спросил меня о жизни и, узнав, что я крестился, сказал: «Значит, проживешь жизнь более или менее благополучно, Бог тебя не оставит». Это было сказано искренне.

Вообще он был человеком сложным, настроения его менялись, отношения с близкими складывались непросто. При этом со старшим сыном он дружил; тот, насколько я знаю, помогал ему. Были и другие дети от разных браков — обстоятельства их жизни доходили до меня лишь в виде слухов, пересказывать которые в подробностях не стоит.

В профессиональной среде он мог быть как резким, так и доброжелательным. Поддержал, например, одну из молодых исследовательниц на защите кандидатской диссертации, отнесся к ней внимательно и по-доброму. В последние годы он уже отошел от активной работы. Помню, Валерия Николаевна Кирпиченко говорила мне, что он тяжело переживал отказ рекомендовать его диссертацию к защите — но объяснить это ему было непросто. Сам однажды сказал мне почти с обидой: «Ну мне-то за четыре языка могли бы дать докторскую степень — английский, французский, арабский, персидский». Он действительно владел несколькими языками, причем персидский освоил уже позже, в довольно зрелом возрасте.

В начале 1990-х Чуков сотрудничал с медицинским переводческим кооперативом, сопровождал пациентов из арабских стран, в том числе из стран Персидского залива. Рассказывал характерные бытовые эпизоды — например, как однажды помогал женщине, которой стало плохо на эскалаторе в метро: сумел сориентироваться, остановить эскалатор, позвать дежурного. Такие вещи его трогали.

Был в нем и определенный наивный идеализм. Вспоминал, как его привлекали к работе в Международном отделе ЦК КПСС — в качестве внештатного переводчика, сопровождавшего арабских гостей. Однако Борис Владимирович быстро разочаровался и ушел — надо было ожидать подопечных у дверей туалета. Позже говорил, уже с некоторым сожалением, что, возможно, стоило остаться: «Может, я бы предотвратил развал СССР». В этом ощущалась его вера в возможность личного участия в истории — наивная, но искренняя.

На юбилее Фильштинского он говорил о своем понимании советского прошлого, называя Октябрьскую революцию «великим движением масс». Он не был противником самой идеи большевизма — скорее противником ее искажений.

При всех сложностях характера Чуков оставался человеком добрым и отзывчивым, готовым помочь. Он старался никому не вредить. Это был знаток арабской литературы XX века, талантливый переводчик, человек, самостоятельно овладевший языком и культурой — фигура, безусловно, неординарная.

Борис Владимирович был личностью, сформированной советской эпохой. В те годы существовали — помимо формальных — и неформальные возможности для образования: многое было открыто для человека, который не слишком задумывался о материальном благополучии. В его случае, впрочем, обстоятельства играли ему на руку: родительская квартира, дача — он был обеспечен.

С машиной у него вышла характерная история — одновременно тревожная и в чем-то показательная. Он приобрел автомобиль и начал водить, но по складу психомоторики к вождению был не слишком приспособлен. В результате попал в серьезную аварию: машину разбил полностью, но сам, к счастью, не пострадал. Другая сторона (по его словам, люди с Кавказа) якобы угрожала ему; он даже говорил о «мафии». Мне, впрочем, кажется, что это было преувеличением: вряд ли к нему могли относиться как к фигуре, представляющей для них какой-то интерес.

Он тяжело переживал и перемены 1990-х годов — в частности, жаловался на высокие налоги на дачу. Это тоже многое говорит о его восприятии новой реальности.

При всех особенностях характера он оставался человеком светлым, отзывчивым, готовым прийти на помощь. О нем сохранили добрую память многие. Я могу назвать, по крайней мере, трех человек: Исаака Моисеевича Фильштинского, Ольгу Александровну Власову, Марию Владимировну Николаеву — все они говорили о нем с искренним теплом. И пожалуй, это важно: при всех сложностях в нем, несомненно, было больше хорошего, чем иного.

Игорь Перников: Борис Владимирович Чуков перевел роман Мухаммеда Зефзафа «Еще одна попытка выжить», а Ольга Александровна — его дебютный роман «Женщина и роза». Наверное, интерес к этому автору у нее появился благодаря Чукову?

ДМ: Скорее всего. Судьба Ольги Власовой — это отдельная история. Она многое тянула на себе, в том числе в личной жизни. Ее мужем был поэт Иван Жданов. Жизнь их складывалась трудно: он жил отдельно, в Крыму, и она продолжала ему помогать, несмотря ни на что. Бывали тяжелые эпизоды — вплоть до того, что после одной из ссор он оказался в больнице, и именно она заботилась о нем, добивалась нормального ухода, устраивала его дальше. Власова была человеком редкой внутренней силы — из тех, на ком держится многое.

Когда я в 2009 году оказался в Алжире на конференции, посвященной переводу алжирской литературы, я делал доклад, где говорил и о ней. В перерыве ко мне подошел алжирский поэт: оказалось, в свое время он жил у нее в Москве, она его принимала. Он расспрашивал о ней, о семье — с большой теплотой. Когда я позже рассказал ей об этой встрече, она сразу его вспомнила: талантливый поэт, бербер, человек яркий, но со своеобразными манерами — любил, чтобы вокруг него создавалась почти восточная атмосфера внимания. Такова была ее жизнь — и такова память о ней.

ИП: А вы не пересекались с Мухаммедом Зефзафом? У него есть рассказ «Юрмальские вороны» — о поездке в Советский Союз.

ДМ: Нет, с ним я, к сожалению, не был знаком.

ИП: Порой складывается ощущение, что в советское время арабистикой занимались скорее «по распределению», чем по внутреннему интересу. Так ли это было в целом и в случае Чукова?

ДМ: Нет, это не так. Арабистика была очень престижной областью, туда стремились. Конкурс был высокий. Я сам пришел к этому через личный опыт: в 1969 году, еще школьником, оказался в Египте, где работал мой отец (преподаватель теории инженерно-строительного дела). Это произвело на меня сильнейшее впечатление — и я решил стать арабистом.

Поступление было непростым. Мне не хватало баллов, чтобы попасть на арабское отделение, и меня собирались отправить на вьетнамское. Но вмешался случай — или, если угодно, судьба. Мы жили в одном подъезде с Харлампием Карповичем Барановым, фигурой поистине выдающейся — одним из крупнейших русских арабистов, составителем арабско-русского словаря, который до сих пор остается непревзойденным по полноте и точности. Это был ученый энциклопедического масштаба. Но этим его дарования не исчерпывались: он был еще и сильным шахматистом, играл с самим Михаилом Чигориным — то есть принадлежал к тому кругу, где интеллектуальная культура понималась во всей ее широте.

По происхождению казак, человек дореволюционной закалки, он прошел Первую мировую войну, служил переводчиком турецкого языка при штабе казачьей дивизии на Закавказском фронте. За его плечами был опыт, соединявший в себе и военную службу, и глубокое филологическое знание, и личную дисциплину старой школы. Это был человек редкого масштаба — из тех, кого сейчас уже почти не встретишь. Мама пошла к нему, говорит: «Харлампий Карпович, вот наш сыночек Митя, он поступил в ИСАА, очень хочет на арабский, но его берут на вьетнамский, потому что не хватает баллов». «Пустяк, — говорит, — я устрою». Сел на троллейбус, поехал к своему ученику, тогдашнему ректору ИСАА, Александру Александровичу Ковалеву, говорит: «Возьми такого-то к себе на кафедру». Тот отвечает: «Возьму».

Такие вещи заставляют задуматься о роли случая в жизни. Так, одним решением, без всякой бюрократии, была определена моя дальнейшая судьба. В таких эпизодах особенно ясно ощущается не только масштаб личности самого Баранова, но и та живая преемственность научной школы, которая тогда еще существовала.

В целом же — нет, интерес к арабскому миру был осознанным. И по практическим причинам — возможности работы, поездок, — и, главное, по культурным: арабская литература, особенно средневековая, — это одна из вершин мировой интеллектуальной традиции. Поэтому в том, что Борис Владимирович Чуков пришел к арабистике и всерьез ею занялся, нет ничего удивительного. Другое дело — как именно сложился его путь; об этом, возможно, точнее смогут рассказать его коллеги, в частности Мария Владимировна Николаева.

II

ИП: Вы работали вместе с Борисом Владимировичем Чуковым в отделе литератур Института востоковедения. Как вы запомнили его как коллегу? В чем проявлялись его профессиональные качества? Были ли какие-то сложности в отношениях с ним? Что вы о нем вообще помните?

Мария Николаева: Когда я пришла в отдел литературы как аспирантка, Борис Владимирович там уже работал и имел достаточный авторитет — это было примерно тридцать лет назад. Борис Владимирович считался очень ответственным исследователем — не просто аккуратным, а именно доскональным. Меня поразило, что он читал все первоисточники в оригинале на арабском, глубоко их изучал. Работоспособность Бориса Владимировича поражала.

Первая его работа, с которой я познакомилась, — «История арабской литературы Ирака» в двух томах. Это был действительно научный подвиг. Борис Владимирович обладал очень хорошим русским стилем, излагал мысли прекрасным литературным русским языком. Иногда его язык казался коллегам каким-то устаревшим, даже ретроградным, малонаучным. Люди науки любят всякие термины, псевдонаучные выражения, латинские слова, а язык Бориса Владимировича отличался чистотой — и в мыслях, и в изложении.

Вот так он запомнился мне как исследователь. А как человек — это уже другой вопрос. Меня поразила его удивительная искренность, абсолютная чистота помыслов, готовность помочь всем и каждому, а также благожелательное отношение к коллегам.

ИП: «Еще одна попытка выжить» Мухаммеда Зефзафа переведена действительно хорошим языком.

МН: Просто подход Чукова к переводу отличается от формального подхода некоторых востоковедов. Я потом узнала, что Борис Владимирович происходил из очень интеллигентной московской семьи и впитал всю традицию русской филологии.

ИП: Расскажите про его семью.

МН: Я была знакома с его мамой. Она была очаровательной женщиной — русской аристократкой по духу и происхождению. Очень красивая, очень деликатная. В ней отразились все лучшие черты русской женщины.

Папу, к сожалению, я не знала, но мне о нем рассказывал Борис Владимирович. Он был театральным человеком, работал в театральной сфере, поэтому Борис Владимирович был связан с театром и со многими деятелями русской культуры XX века.

Своей фигурой он, можно сказать, воплощал связь времен — между революционной русской интеллигенцией и новым временем. То есть он как фигура связал эти времена, этого нам сейчас очень не хватает.

ИП: Дмитрий Валентинович Микульский упоминал о том, что Чуков лежал в одной психиатрической клинике с Даниилом Андреевым, автором «Розы мира», и сохранил рукопись этого произведения. Вы ничего не знаете про эту историю?

МН: Да, Чуков издал эту книгу. Это еще один научный подвиг — помимо его арабистических сочинений.

ИП: Расскажите про защиту Чуковым диссертации.

МН: Докторскую диссертацию он писал, когда был женат уже второй раз и у него было много маленьких детей. Это само по себе очень сложно: с маленькими детьми заниматься наукой и еще поддерживать семью — он должен был это делать один, потому что супруга занималась с детьми.

Диссертация была посвящена истории арабской литературы в Ираке. Борис Владимирович в подлиннике прочитал все иракские романы, переводил стихи иракских поэтов. В Ираке очень богатая филологическая традиция. К слову, Ирак — один из редких центров изобразительного искусства в арабском мире. Также там были замечательные художники, хотя ислам традиционно выступает против изобразительного искусства. Еще в Ираке была великолепная полиграфия, книги издавали на высочайшем художественном уровне. Борис Владимирович все это читал, изучил иракских поэтов XX века — они действительно заложили основу современной арабской поэзии. Он сделал очень хорошую работу. Я прочитала ее — мне она очень понравилась. Фундаментальный труд, который он представил как докторскую диссертацию.

Я даже не поняла причины, по которой эту диссертацию не приняли к защите. Все формальные критерии были выполнены. Просто считалось, что Чуков не имеет достаточного академического веса. Возраст у него был тогда еще не преклонный. Диссертацию не приняли к защите, и это сыграло роковую роль в его жизни. Чуков, человек, положивший всю жизнь на изучение этого материала, знал арабскую литературу как никто. Я очень положительно относилась к его работе, но тогда у меня не было достаточного академического веса, чтобы повлиять на ситуацию.

ИП: Еще Микульский упоминал, что Чуков был человеком сложным, с нестабильным настроением и его отношения с коллегами складывались не всегда ровно. Как вы это помните и были ли с вашей точки зрения моменты, когда конфликты возникали именно на профессиональной, а не на личной почве?

МН: Борис Владимирович был человеком редкой искренности и редкой доброжелательности — при всей своей трудной судьбе. Мне кажется, именно искренность его и подводила: он никогда не кривил душой, никогда не говорил того, чего не думал, и при этом умел говорить правду аргументированно, доброжелательно, не желая никого задеть. Но правда не всегда нравится людям, и в отделе за ним закрепилась репутация человека неудобного, правдолюбца. Одна из коллег как-то сказала: «Вы, Борис Владимирович, профессиональный оппозиционер». Он действительно часто говорил не в мейнстрим — и именно поэтому многими воспринимался как чудак.

Все, что он говорил, в сущности, было правдой, просто люди нередко не были готовы это слышать. Поэтому и складывалось впечатление, что он говорит что-то странное, «не в тему». Но это было не стремление обидеть, а кристальная честность. Он никогда никого не унижал и не хотел задеть.

Был, однако, и такой эпизод: однажды он сказал об одном из коллег, что он не востоковед, потому что не владеет ни одним восточным языком. Но ведь это и есть профессиональный критерий. В этом не было ничего оскорбительного, просто констатация факта: если человек не знает языка источника и не хочет его учить, как можно считать его специалистом? Да, можно знать английский или французский, но этого недостаточно, когда речь идет о памятниках восточной письменности. В этом смысле Борис Владимирович был абсолютно последователен. Именно эта прямота и сделала его репутацию такой противоречивой. Но, повторю, человеком он был кристально честным, благородным и очень доброжелательным.

ИП: По словам Микульского, Чуков выучил арабский язык самостоятельно.

МН: Да, это правда. И наверное, именно это тоже стало одной из причин его расхождений с коллегами. Мы все-таки выходцы из университетской московской школы востоковедения, а Борис Владимирович был талантливым самоучкой. При этом образование у него было блестящим, классическим: русская филология, западные языки, латынь, французский, возможно, английский. Эта филологическая основа и помогла ему выучить арабский.

Но арабский у него был именно классический. Я пришла, когда он его уже прекрасно знал. Более того, мои ровесницы, молодые исследовательницы, у него учились арабскому языку. Он преподавал именно классический, литературный арабский — так же, как сам его выучил. Арабский ведь существует в разных формах: есть литературная норма, а есть разговорные диалекты. Борис Владимирович преподавал литературный язык, фусху.

Он читал сложную арабскую поэзию и переводил ее именно с литературного арабского на литературный русский. Как филолог могу сказать, что здесь сошлись две равновеликие сферы: классический арабский язык поэзии и классический русский язык перевода.

У некоторых коллег это, возможно, вызывало даже внутренний протест: он казался им слишком архаичным, устаревшим. Но если автор пишет в традиции XIX века, почему его нужно переводить лексикой XXI? В этом, кстати, и состоит филологическая заслуга Бориса Владимировича: он очень точно передавал стилистику литературного языка той эпохи. Его переводы звучали современно, но при этом сохраняли исторический и культурный дух оригинала. Это была редкая способность — воспроизводить именно дух эпохи.

ИП: Чуков подготовил двухтомную «Историю арабской литературы в Ираке», которую, к сожалению, сейчас почти невозможно найти ни в магазинах, ни в интернете. Вы наверняка с этой работой знакомы. Как вы оцениваете ее значение для арабистики сегодня? Есть ли у нее потенциал для переиздания, или хотя бы для частичного использования в современных учебных материалах и пособиях?

МН: Конечно. Чуков знал об иракской литературе буквально все. Здесь, впрочем, стоит сделать небольшое отступление. Наш отдел в свое время был очень многочисленным, и в нем были представлены разные языки. Я считаю, что научный подвиг нашего отдела литературы состоял в том, что мы создали целый корпус фундаментальных трудов по литературам стран Востока, прежде всего арабского мира. У нас написаны «История литературы Египта» — это научный подвиг Валерии Николаевны Кирпиченко, «История литературы Иордании» Наталии Ковыршиной, моя «История литературы Ливана», «История литературы Сирии» Эльмиры Али-Заде. В этом же ряду стоит и «История арабской литературы в Ираке» Чукова. Это фундаментальные академические исследования, которые нужно изучать. Они написаны в лучших традициях русской востоковедческой школы — в традициях Крымского, Крачковского и других крупных ученых. Кроме Ирака, у нас в отделе были сделаны и истории литературы стран Магриба, и книга по современной литературе Ливии, позже появились труды по Саудовской Аравии. То есть основные центры арабского мира были нами так или иначе охвачены. Но современные студенты, увы, этих книг почти не читают, а мы когда-то переписывали такие книги буквально от корки до корки. Это был научный подвиг: ученые изучали каждую стадию эволюции литературных форм, каждый период, каждую жанровую трансформацию. Сейчас же мы живем в эпоху искусственного интеллекта, когда человек, если ему что-то нужно, нажимает кнопку и получает сведения, не проходя весь путь научного знания. И это, конечно, меняет отношение к классическим трудам.

ИП: Вы профессионально занимаетесь литературой Ливана. Я когда-то написал статью про Гаду ас-Самман — она сирийка, но жила в Ливане и написала роман «Кошмары Бейрута» про начало гражданской войны 1975–1990 годов.

МН: Да, у меня в книге есть раздел о ней. Я, кстати, знала ее лично. Очень интересная женщина.

ИП: Она потом, по-моему, уехала из Ливана в Париж и долго жила там.

МН: Да, после начала гражданской войны в 1975 году и израильской интервенции в 1982 году многие ливанцы уезжали во Францию.

ИП: Расскажите о ней в двух словах, пожалуйста.

МН: Гада ас-Самман представляет молодое поколение сиро-ливанских писателей. Я вообще сторонник идеи Большой Сирии — пространства, которое включает южную часть Анатолии, Сирию, Иорданию, Палестину, часть Ирака, вплоть до Синайского полуострова. В римской традиции это называлось Великой Сирией — единым культурным регионом. Это одна культура, одна ментальность. Византийская эпоха, затем арабское завоевание, затем Омейядский халифат — все это не разрушило внутреннего единства региона. Потом его, как принято говорить, разрезали на части империалистические державы. Но для меня это по-прежнему одна культурная территория. Там даже диалект общий, и изнутри это воспринимается именно как единое пространство.

ИП: Насколько я понимаю, до войны Ливан был центром литературной жизни, ближневосточным Парижем.

МН: Мне хотелось изучить именно тот культурный мир, в котором большинство писателей — христиане, православные, и где религиозное и этническое многообразие существует как часть общей исторической судьбы. По существу можно сказать, что Ливан — это Советский Союз в миниатюре. Небольшая страна, но в ней — множество этносов, культур, религий, и при этом каждый остается самим собой, не растворяясь в общем. В этом смысле Ливан был почти идеальной моделью сосуществования.

Разумеется, как и всякая сложная и своеобразная страна, он страдает именно из-за своей уникальности: его постоянно раздирают противоречия, внешнее давление, внутренние конфликты. И все же даже в моменты социальных и политических кризисов — на демонстрациях, выборах, в уличных выступлениях — ливанцы выходят с ливанскими флагами. Христиане, мусульмане, шииты, армяне, друзы — все разные, но под одним флагом. Это очень важный образ.

В этом смысле Борис Владимирович тоже был человеком, который пытался мыслить надполитически, шире сиюминутной конъюнктуры. Его нередко считали сторонником каких-то «заговоров», «мировой закулисы», но на самом деле он просто стремился объяснить происходящее как процесс распада целого на части — процесс, за которым стоит вполне понятная логика. В советское время у него были конфликты по партийной линии, потом, после 1990-х, он тоже оказывался вне общего строя. Он и в этом смысле был человеком принципиальным.

Для меня Борис Владимирович оставался высшим нравственным авторитетом. Его уход я пережила очень тяжело. Я потеряла не только коллегу, но и друга, соратника, единомышленника.

Если возвращаться к Гаде ас-Самман, то она родилась в Сирии, а потом уехала в Ливан, в Бейрут — примерно так же, как люди едут из провинции в большой университетский город. Она поступила в Американский университет в Бейруте — их там несколько, но именно в американский, светский. По вероисповеданию она шиитка, по взглядам — феминистка. И человек она очень яркий, сильный, с необычной внешностью и очень узнаваемой манерой держать себя.

С Гассаном Канафани ее, насколько я знаю, связывала личная история, но я видела их скорее как фигуры из разных поколений: он был старше, а его смерть — трагическая гибель от взрыва — сделала любые разговоры о нем особенно болезненными.

Гада ас-Самман прежде всего автор, который настойчиво отстаивает свободу женщины: свободу выбора, свободу жить как считаешь нужным, свободу отношений, свободу профессионального пути. Это ее главный мотив, ее внутренняя линия.

Расскажу и один любопытный эпизод. Когда мы работали с ливанскими писателями, приехавшими в СССР, среди них была и Гада ас-Самман. Тогда еще сохранялся привычный для нас и для Востока этикет: мужчины, женщины, вежливое «дамы вперед». Но она решительно этому сопротивлялась. Она говорила по-арабски: انا مع الرجال — «ана маа-рриджаль» — «я с мужчинами», «я среди мужчин». Ей было важно не выделяться как женщине, не быть «дамой», которую нужно оберегать и пропускать вперед. Она хотела, чтобы ее воспринимали как писателя, а не как красивую восточную статуэтку.

И здесь очень важна ее жизненная независимость, которая проявлялась во всем. Она одевалась в брюки, носила тогда еще довольно вызывающие очки, держалась подчеркнуто независимо. Ее позиция была очень ясна: она не хочет, чтобы ее оценивали как объект красоты или украшение. Она живет на свои деньги, обеспечивает себя сама, не зависит от мужчины. В этом и заключалась ее сила — в независимости, в праве быть собой, без всякой декоративности.

ИП: Вы говорили, что сейчас у нас мало кто интересуется арабской культурой. А как вы сами к ней пришли?

МН: Я собиралась поступать на романо-германское отделение МГУ. Экзамены там были в августе, а в ИСАА — в июле. Родители сказали: сначала попробуй ИСАА. Если не пройдешь, у тебя еще будет шанс пойти на романо-германское отделение. Тем более что второй набор был уже в августе. Я и пошла. Поступила, сдала хорошо, и в итоге уже не захотела менять направление. Так я и стала арабистом. Учиться в ИСАА было очень престижно — куда престижнее, чем на романо-германском. Это был элитный институт — и в интеллектуальном смысле, и в культурном.

Когда абитуриенты узнавали, на какие языки они поступили, иногда случался шок: «Что такое урду? Почему у меня индонезийский? Где я вообще?» То есть с предметом мы знакомились уже после поступления. Но это и было интересно. У нас были прекрасные преподаватели. И еще меня очень поддерживало ощущение места: старый московский университет, здесь учились Лермонтов, Белинский, Огарев. Я ходила по тем же улицам, по которым ходили они. Это тоже очень вдохновляло.

ИП: Вернемся к Чукову. Дмитрий Микульский говорил, что он вроде бы несколько раз был женат, у него были дети от разных жен.

МН: У них было четверо детей, и я всех их видела. Старший сын, кстати, очень на него похож. Все дети были очень красивые. И сам Борис Владимирович был красивым человеком — даже в пожилом возрасте: очень благородный тип лица. В личной жизни, мне кажется, он был счастлив.

Работать Борис Владимирович часто уезжал в свою однокомнатную квартиру, где у него была библиотека: вся квартира была заставлена стеллажами, он жил среди книг. Он был настоящим библиофилом. Он знал о книгах вообще все — и что выходило по русской литературе, и по истории, и по театру. Знал очень многих интересных людей. К сожалению, мы общались не так много, как хотелось бы, и о многом его не удалось расспросить.

Борис Владимирович, при всей своей сложной судьбе, не всегда мог занимать те должности, которых был достоин. В свое время он работал в фотоателье и стал профессиональным фотографом. В советское время это считалось рабочей профессией, вполне «пролетарским» занятием, и он, по сути, числился рабочим.

Это, кстати, еще одна важная сторона его личности. Позднее это стало его хобби, но начиналось все как вполне профессиональная деятельность. Он много лет работал в этой сфере, и фотография была для него не просто увлечением, а второй специальностью.

ИП: А у вас нет его фотографий?

МН: К счастью, у меня сохранилось несколько фотографий моей дочери, сделанных Борисом Владимировичем, и они сделаны очень профессионально. Он вообще был человеком, у которого каждое занятие получало серьезное, настоящее качество. Сейчас аналоговая фотография почти ушла, и оттого это особенно интересно. Но для него это было не просто ремесло, а еще один оттенок его личности. Он любил это дело, занимался им с удовольствием, у себя дома проявлял снимки и даже приглашал меня вместе с ним проявлять фотографии — в те годы это было совершенно естественно. Так что это был действительно человек многих талантов.

ИП: Вы сохранили о Чукове добрую память, это очевидно, и Дмитрий Микульский это тоже отмечает. Что, по-вашему, остается в Чукове самым важным для арабистов и переводчиков сегодня?

МН: Он олицетворяет связь русской культуры с ее многовековой традицией. Это был человек, глубоко укорененный в русской культуре, и именно поэтому он смог так глубоко проникнуть в сущность арабской культуры. Зная свои корни, он очень тщательно и профессионально изучал истоки другой культуры.

При этом он не был сторонником всех этих вестернизированных, модернистских подходов — социальных, политических, психологических, методологических. Он изучал арабскую культуру с точки зрения человека русской культуры. Это и есть главное в нем. И еще — он был человеком кристально чистым, честным и благородным. Таких людей сейчас немного. Я счастлива, что была с ним знакома.