Будущее после войны

О романе Гаэля Фая «Жакаранда»

После того как заканчивается братоубийственная резня между близкими народами, людям надо продолжать жить. О том, как непроста эта задача, на примере жителей Руанды, свидетелей и жертв геноцида, либо их детей, лишь много лет спустя узнавших о чудовищных подробностях, рассказывает роман «Жакаранда» франко-руандийского писателя Гаэля Фая. Об этом — в материале Татьяны Щербины.

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Гаэль Фай. Жакаранда. М.: Фантом Пресс, 2026. Перевод с французского Тимофея Петухова

Жакаранда — высокое дерево, усыпанное лиловыми цветами, очень красивое, но растет оно в стране кошмаров, возможно оставшихся в прошлом, но как знать. В романе Гаэля Фая это дерево, значимое как таковое, еще и двойная метафора: дерево познания добра и зла и генеалогическое древо.

Роман «Жакаранда» — о долгой войне, вражде, геноциде, непримиримости двух народов, различавшихся только паспортными данными; о том, как родные могут стать чужими; о том, как многолетняя дружба может закончиться вмиг из-за того, что друг, оказывается, принадлежит к народу врага, хоть сам ничем не провинился. Это очень эмоциональная, «кровью сердца» написанная история людей из двух миров, двух родин автора, — Франции и Руанды. История о вине, о непрощении. Об эмиграции из благополучной страны в неблагополучную, от цветущей кроны к спрятанным вглубь корням.

О геноциде 1994 года в Руанде, длившемся около трех месяцев, я читала, и то, что тогда погибло около миллиона человек, знала. Поскольку тогда я жила во Франции, помню истерику во французской прессе по поводу «священной» отправки войск в Руанду (операция «Бирюза»). Доходило до того, что в газете была опубликована распечатка частного телефонного разговора миллиардера и политика Бернара Тапи, в котором тот грубо высказался о военной интервенции, и это был «моральный штрих» — вот, мол, какой непатриот — для публики, чтобы она мягче восприняла его заключение в тюрьму (Тапи тогда был героем для французских футбольных болельщиков). Францию в Руанде ненавидели. Макрон не так давно ездил туда извиняться, но, как в свое время и операция «Бирюза», этот жест вышел не особо удачным.

До 1962 года Руанда была бельгийской колонией, после же обретения независимости на ее территории образовалось два государства, Руанда и Бурунди. Гаэль Фай родился как раз в Бурунди, куда во время геноцида спасались бегством тутси. Хуту — абсолютное большинство населения Руанды, тутси — меньшинство, потому с ними так легко можно было расправиться. Ну и еще потому, что мир и ООН, как водится, «проявляли озабоченность», пока люди гибли сотнями тысяч. Массовые убийства начались в день, когда был сбит самолет с руандийскм президентом Хабьяриманой, и хуту обвинили в этом тутси. В «Жакаранде» рассказывается, что именно бельгийские власти ввели деление на два народа, с записью национальности в паспорт:

«Так они постановили, что высокие и худые — это тутси, а низкие и коренастые — хуту. Что тутси коварные и утонченные, а хуту — скромные и ленивые. Когда ввели удостоверения личности с обязательной для каждого руандийца этнической графой, король Мусинга, который упорно отказывался принимать католичество, воспротивился и этому. Тогда колониальные власти вместе с миссионерами решили низложить его и выслать в Бельгийское Конго».

Бельгийские миротворцы хоть и прибыли на место быстро (начало геноцида — 6 апреля), но не для того, чтобы спасать тутси. В романе это описано так:

«Тогда, 16 апреля 1994 года, бельгийские солдаты бросили пациентов и многих других укрывшихся в больнице людей. Я помню эти кадры из новостей: тысячи с поднятыми руками умоляют бельгийских миротворцев о помощи, но те в итоге эвакуируют из окруженной убийцами больницы только европейцев и американцев, а также их домашних животных».

«Жакаранда» — роман во многом автобиографический. Гаэль Фай (1982 г. р.) — франко-руандийский рэпер, автор-исполнитель и писатель, получивший во Франции за свой первый роман «Маленькая страна» (все о той же незаживающей ране его родины) множество наград, а за второй, «Жакаранду», — премию Ренодо. Он тутси и родился в Бурунди, куда его семья бежала от преследований, а потом и сам подростком бежал во Францию, а герой его романа по имени Милан (названный в честь Милана Кундеры) родился и жил в предместье Парижа Версале. Отец Милана — француз, мать — руандийка, которая давно уехала из Руанды и никогда о ней не говорила. Сколько ни пытался Милан расспросить ее о ее родине, ответом было лишь раздражение. «Вечно эта непробиваемая стена, из-за которой любой разговор переходит в ссору». Точное наблюдение: человек, в глубине души считающий, что получил что-то, ему не положенное, ведет себя так, как мать Милана, которая все время уговаривает себя, что она «просто француженка», а не та, за кем стоит несчастье ее страны. Такой человек не может открыть засов, на который он себя запер.

В романе есть забавный эпизод: родители отца Милана пытаются расспросить невестку о ее родине и, коверкая слова «тутси» и «хуту», называют их племенами — как нечто далекое от благополучной европейской жизни, в духе «не ходите, дети, в Африку гулять». И вот однажды в доме Милана оказывается маленький (как ему сперва показалось, а на деле — ровесник) мальчик из Руанды, Клод, ни слова не знавший по-французски, со свежим шрамом на голове. Мама объяснила Милану, что отныне он будет жить в одной с ним комнате; на вопрос, кто это, ответила «племянник», а на следующий вопрос, разве у нее есть сестра или брат, — отговорилась: «нет, дальние родственники». Милан, впрочем, обрадовался появлению «брата». Ему казалось, что отец и мать только изображают образцовую семью, и эта «ненастоящая» жизнь его бесконечно травмировала. А умалчиваемая Руанда казалась Милану тем «настоящим», что так тщательно скрывали его родители. Так что появление «брата» оттуда стало для него подарком, и он всячески старался вовлечь Клода в разные игры, ставил ему то одну, то другую музыку, пытаясь увлечь чем-то, не требующим знания языка, спал рядом с ним на матрасе, а не в своей кровати, поскольку во сне Клод страшно кричал — его мучили боли и кошмары. Но вскоре Клод исчез. Мать сказала, что родственники забрали его обратно.

В романе шесть глав, шесть этапов жизни Милана, названные хронологически: 1994, 1998, 2005, 2010, 2015, 2020.

В 1994 году Милан стал плохо учиться в школе и на вопрос, что с ним происходит, ответил, что это все из-за войны в Руанде, о которой говорили в новостях. Учителя вызвали его родителей, и, когда выяснилось, что он соврал, отец устроил ему взбучку прямо на глазах у одноклассников, а мать смотрела на него с таким презрением, что ему «захотелось исчезнуть навсегда». Жизнь его матери вообще как бы началась заново в 1973 году, когда она приехала во Францию, а до того будто ничего не было — пустота. И только когда Милан случайно слышал ее телефонные разговоры на киньяруанда и подсматривал за ней, он видел, что она становится другой:

«Когда я наблюдал за этим перевоплощением, меня охватывало мимолетное, но неприятное чувство. Жуткое чувство, что передо мной чужой человек. Что я ничего не знаю о женщине, с которой прожил всю жизнь. О собственной матери».

Милану пришлось остаться на второй год в шестом классе, он чувствовал себя униженным, и только подружка Надеж и «брат» Клод были его отдушиной.

1998 год. Милану 16, родители развелись, и он отправляется в свое первое путешествие в Руанду вместе с матерью. В Руанде ему все казалось диким — каменный век. Оказалось, что у Милана есть бабушка, мамина мама. Милана поразило, что, несмотря на невероятную бедность, Бабуля держала служанку. Но главное, что Милан снова увидел Клода — и не узнал его: маленький мальчик стал стройным высоким юношей. «Всю долгую ночь я спрашивал себя, что я здесь забыл», — в Руанде Милан чувствовал себя инородным телом. Отправившись в город с Клодом, он спросил, почему все на него так смотрят. И Клод объяснил: «Ты белый». Белый? «Я метис». «Метис — такого не бывает», — отрезал Клод. Белый — это не цвет кожи, а то, как человек держится, ходит, как одевается. «Твоя мать тоже белая». (Как тут не вспомнить советских людей, впервые попавших в «свободный мир» и отличавшихся именно этими признаками, но со знаком «минус»; причем и внутри страны ходило комплиментарное присловье «как белый человек», и оно тоже было не про цвет кожи, и без того белой, — язык выдавал самоощущение африканской, то есть неблагополучной, жизни.)

В тот первый приезд Милан пробыл в Руанде дольше предполагаемой недели, поскольку мать отлучилась на день «по делам» и исчезла на три недели. За это время Милан успел вжиться в новую для него реальность, но все же вернулся в Париж. Отучившись в университете, стал юристом, продолжая ощущать «ненастоящесть» уже своей собственной жизни. Триггером для окончательного возвращения в Руанду стало открытие фотовыставки его невесты Надеж, с которой они назавтра должны были лететь туда вместе. Но на открытии к Надеж подошел американец и сделал ей предложение выставиться в очень престижной нью-йоркской галерее. И она выбрала карьеру — хотя, когда мама впервые предложила Милану отправиться с ней в Руанду, именно Надеж уговаривала его ехать: интересно, экзотика, как можно такое пропустить… Вскоре она вышла за этого американца замуж.

В свой новый приезд в 2005 году, за которым последовало практически переселение в Руанду, Милан не узнал Кигали: в столицу пришла цивилизация, появились хорошие дороги, строились небоскребы, открывались магазины мировых брендов. И жил он теперь в уютном доме маминой подруги Евсевии, а ее дочь Стелла, которую он видел еще новорожденной, теперь выросла. Она с детства любила сидеть на жакаранде, которая росла во дворе их дома, и однажды узнала, почему это дерево казалось ей одушевленным. Через эту семью Милан постепенно знакомился с трагической историей страны. «Она корень моего древа жизни», — сказала как-то Стелла о своей прабабушке, воспоминания которой записывала на диктофон, они легли в основу ее школьного сочинения в последнем классе. Сочинение признали лучшим, и Стелла должна была зачитать его на выпускном празднестве, но… как всегда, вмешалась политика. Прабабушка была «корнем», а «стволом» служила жакаранда, стоявшая во дворе. Когда дерево срубили, Стелла попала в психиатрическую больницу.

Замалчивая память о былых репрессиях, тутси дожили до геноцида, и тут общество разделилось: одни, как мать Милана и ее мать, Бабуля, замолчали совсем, другие не могли ни думать, ни говорить о чем-либо другом.

«Официально с повстанцами заключили соглашение о разделении власти, но на деле режим Хабьяриманы лишь ожесточался и готовился к главной трагедии, вооружая людей и распространяя расистскую идеологию в эфире нового радио „Тысячи холмов“, где тутси называли „тараканами“ и призывали слушателей „поработать“, то есть убить их. По всей стране перестали вести счет убийствам тутси».

Все это напоминает Холокост, как и то, что морально и де-факто тутси победили: с 2000 года лидер Руандийского патриотического фронта, который, находясь в изгнании, помог остановить геноцид, стал бессменным президентом Руанды. Еще и сегодня говорят: «руандийцы превратили „свой геноцид“ в „выгодный актив“, поминая его по любому поводу». Это и есть тот мотив, который заставил мать Милана утаивать свое происхождение, чтобы оно автоматически не выставляло ее в глазах общества «спекулирующей на трагедии», — ведь она хочет быть просто человеком, без особых примет. Именно этот «конформизм», с точки зрения Милана, обесценил ее жизнь. Поэтому он и отправился «прорабатывать травму», которая никак лично его не коснулась, но делала его жизнь «ненастоящей» — до тех пор, пока он не узнал историю своих истерзанных до безмолвия предков.

(Вспоминаю в скобках, что на поэтических фестивалях в Европе и Канаде, где мне довелось участвовать, всегда выступали поэты из африканских стран. И они, помимо чтения стихов, произносили обличительные речи в адрес «свободного мира». Справедливые, но утомительные: фестиваль, праздничная атмосфера, дружба народов — и тут гневный пафос, суть которого далеко не всем известна и понятна. И еще вспомнилась история моего американского переводчика. Его родители — из второй волны эмиграции, военной, — бежали в США с тем, чтобы забыть свое происхождение, включая русский язык. Занялись бизнесом, добились успеха (как и мать Милана из романа Фая) и постановили, что они американцы — и точка. И сына, родившегося в 1945-м, воспитывали в том же духе. Он стал переводчиком с испанского и французского, но однажды заинтересовался Россией до такой степени, что выучил язык, не раз приезжал на родину родителей, женился на москвичке и стал переводчиком русских поэтов.)

В «Жакаранде» есть потрясающий эпизод, когда вдруг выясняется, что один из персонажей по имени Сартр, ближайший друг Клода, спасавший детей-сирот тутси, жертв геноцида, создавший в заброшенном месте «Дворец» для всех, кто остался без крова и кого он утешал с помощью своей богатейшей коллекции дисков и книг, вечерами читавшихся вслух, — хуту. Хуту не только по паспорту, но и по своим виновным в убийствах тутси предкам, про которых он никогда не упоминал (тут был свой «конформизм»). Одного этого слова — «хуту» — оказалось достаточно для полного разрыва отношений. Милан, который и сам жил во Дворце, был потрясен реакцией Клода. После того как Дворец пришлось вернуть вернувшимся из эмиграции хозяевам, они втроем снимали жилье, годами были неразлучной троицей, и вдруг — разрыв, изгнание, «выметайся из квартиры». «Знаешь, в чем для меня главная вина всех этих людей?.. В том, что они на многие годы вперед создали здесь общество недоверия», — отвечает Клод на недоумение Милана.

Вот оно, будущее после войны и геноцида: уехавшие и оставшиеся, погибшие и уцелевшие. Одни пытаются все забыть и замыкаются в себе (как мать Милана); другие стремятся восстановить историю (как Милан и Стелла); третьи, жертвы, жаждут мести (как Клод); четвертые идут во власть, чтоб обличать врагов (как Евсевия); пятые, из вражеского стана, помогают жертвам, искупая вину предков (как Сартр) — но все это не помогает, хотя прошло уже четверть века. Свидетеля, жакаранду — дерево познания добра и зла и генеалогическое древо, — срубают. И остается лишь надеяться на способность целого народа излечивать травмы прошлого, о чем в романе говорится от лица Евсевии:

— Если бы мы не прибегли к гачача*, то, для того чтобы устроить суд над всеми задержанными, ушло бы больше двухсот лет. Конечно, у такого правосудия есть недочеты, но оно хорошо тем, что возвращает людям голос, а главное, кладет конец вечной безнаказанности. И потому открывает путь к примирению и прощению.

— Ты правда веришь в это?

— В примирение и прощение? Нет… Я из уцелевших. Я видела, как эти люди себя повели. Но суды, безусловно, нужны для следующего поколения.