Негромкий рассказчик

Новое предисловие к классическому переводу «Анабасиса» Ксенофонта

«Анабасис» Ксенофонта в переводе Сергея Александровича Ошерова впервые вышел в свет полвека назад и с тех пор заслуженно пользуется признанием читателей. Для переиздания этого труда, подготовленного издательством talweg, новое предисловие написала Любовь Сумм. Предлагаем ознакомиться с ним читателям «Горького».

Все мы начиная с 24 февраля 2022 года оказались перед лицом наступающего варварства, насилия и лжи. В этой ситуации чрезвычайно важно сохранить хотя бы остатки культуры и поддержать ценности гуманизма — в том числе ради будущего России. Поэтому редакция «Горького» продолжит говорить о книгах, напоминая нашим читателям, что в мире остается место мысли и вымыслу.

Ксенофонт. Анабасис. СПб.: talweg, 2026. Перевод с древнегреческого Сергея Ошерова. Содержание

Парасанги столетий

Биография Ксенофонта известна лишь в основных деталях, крупными мазками, и в немалой мере благодаря его сочинениям. «Греческая история», доведенная до 362 года до н. э., и посмертный панегирик спартанскому царю Агесилаю, скончавшемуся в 358 году, указывают, что Ксенофонт дожил как минимум до 357 года. Дату рождения определить сложнее. Ксенофонт причислял себя к кругу учеников Сократа, а значит, был существенно моложе знаменитого философа, но этот диапазон остается широким — с 455 до 425 года до н. э. Несколько сузить его удается благодаря известиям о военной службе Ксенофонта в период войны между Афинами и Спартой. Затяжная война длилась с 431 по 404 год до н. э. и закончилась разгромом Афин. В ту пору Ксенофонт приобрел опыт, с очевидностью проявляющийся в «Анабасисе». После нескольких лет гражданских смут, последовавших за поражением, Ксенофонт счел за лучшее в 401 году до н. э. на время покинуть отчизну и по приглашению своего знакомца Проксена присоединиться к персидскому царевичу Киру. 425 год рождения означал бы, что практически весь боевой опыт Ксенофонта до похода по Азии сводился к службе рядовым, даже новобранцем. В «Анабасисе» же он предстает опытным воином, способным возглавить большой отряд, поэтому дата 430 год до н. э. или немного раньше, отстаиваемая большинством исследователей, выглядит наиболее вероятной.

Молодость Ксенофонта пришлась на бурную, но все еще полную надежд пору истории Афин. В начале V века до н. э. Афины сыграли ведущую роль в борьбе греческих полисов против Персидской империи, что привело к формированию Афинского морского союза, то есть своего рода федеративной империи малых городов-государств во главе с Афинами, развитию демократических институтов и небывалому расцвету культуры. В первой половине века в трагическом театре господствовал Эсхил, на агоре читал главы своей «Истории» Геродот, в город устремились философы и наставники красноречия. Во второй половине века, на глазах у Ксенофонта, ставились новые трагедии Софокла и Еврипида, комедии Аристофана и еще многие десятки и сотни пьес, от которых до нас дошли в лучшем случае фрагменты. По улицам города прохаживался, задавая встречным юношам простенькие с виду вопросы, великий спорщик Сократ.

В демократических Афинах произносилось бесконечное количество речей — во время народных собраний, в судах, в школах красноречия, за дружеской попойкой, публично и частно. Эти речи, от которых до нас дошла еще меньшая доля, чем от трагедий (представьте себе, сколько собраний, судов и выступлений образцовых ораторов происходило ежегодно!), биографии знаменитых мужей (не сохранилось почти ничего), исторические сочинения (уцелели только труды Геродота, Фукидида и нашего Ксенофонта) составляли готовую матрицу для каждого, пишущего прозой. Или же не матрицу, а «улей», если обратиться к прозвищу, данному Ксенофонту в древности, — «аттическая пчела». Все богатство классического греческого языка, аттической, то есть афинской, речи принадлежало ему и в значительной мере лишь благодаря ему — вопреки стольким потерям — сохранилось.

Конечно, «пчела» подразумевает в первую очередь сладость речи, а также ее полезность, однако немаловажны и коннотации, связанные с сотрудничеством и с тем известным фактом, что пчелы не создают мед из ничего, а преобразуют в него уже подготовленный для них природой нектар. Так и Ксенофонт не изобретал особый язык: он с благодарностью принимал свою вторичность, возможность пользоваться тем, что уже наработано, чтобы сказать свое, — да и в содержании тоже не претендовал на особую оригинальность, следуя либо первопроходцам, либо жизненному, разделенному с другими опыту.

Так, «Греческая история» Ксенофонта подхватывает «Историю» Фукидида с того места, на котором тот остановился. Это не мешает ему в чем-то спорить с Фукидидом, что-то делать на свой лад — лучше, как он полагает. И с благодарностью признавать, что его «лучше» обеспечено в том числе и усилиями предшественника. Даже в «Анабасисе», который у Ксенофонта были бы все основания рассказывать от первого лица, изрядно при этом хвастая, он долго, вплоть до Третьей книги, не выступает из рядов войска, а выступив по необходимости вперед, не добивается должности предводителя и готов служить товарищам в любом качестве: если начальником, то младшим при старших; если возглавлять отряд, то лучше арьергардный; если чем и хвалиться, то советом, разумной предусмотрительностью и умением ладить с людьми, а не подвигами. И так до конца и остается в третьем лице, а в «Греческой истории» приписывает свой труд вымышленному Фемистогену Сиракузскому.

Сократические сочинения Ксенофонта также движутся в арьергарде: по всей видимости, они пишутся вслед платоновским, отчасти с ними и споря: «Апология» — правильная защита Сократа на суде; «Пир» — обычный пир, на котором пьют и забавляются пошлыми сценками, а не возлетают во области заочны. «Воспоминания о Сократе» не имеют мемуарной формы, скорее это отдельные встречи и беседы, какие-то эпизоды и жесты. Они не претендуют на исчерпываемость — и оттого многим представлялись достоверными. В этих воспоминаниях впервые, быть может, в античной литературе затронута истинная природа памяти: ее неполнота, лакуны. Ксенофонт сообщает всякие несущественные мелочи именно потому — так кажется читателю, — что многое существенное поглощено забвением и драгоценна каждая пылинка.

Напрашивается вопрос: откуда в «Анабасисе» эта скрупулезная точность в названиях чужих местностей и племен, описании ежедневных переходов и обстоятельств гибели товарищей — слишком многих, чтобы все они могли быть хорошо знакомы Ксенофонту? Вероятнее всего, он опирался на поденные записи, которые, по-видимому, обязан был вести командующий большим отрядом. Филологи и историки обнаруживают ссылки на такого рода дневники в поздних античных сочинениях. Скорее всего, эта обязанность была настолько очевидной, что Ксенофонту не приходит в голову ее пояснять. Спустя четыре столетия Юлий Цезарь, внимательно читавший сочинения предшественника, превратит свой военный дневник в особый жанр, будет посылать отрывки из него в Рим, затем опубликует «Записки о Галльской войне» в виде книги. В отличие от него, Ксенофонт не стремится выставить себя главным героем повествования и даже утвердиться как Автор, а полагается на традицию, в которой размечать маршрут, хоронить погибших и записывать обстоятельства их смерти — всем понятная работа Ксенофонта-персонажа, Ксенофонта-полководца, не сливающегося с автором «Анабасиса».

В пользу этого предположения говорит перемена оптики с того момента, как Ксенофонт в Третьей книге становится одним из начальников, берет на себя ответственность давать советы главному полководцу и участвовать в разработке маршрута. Тут-то и начинает он замечать все подробности ландшафта: как не дать врагу зажать греков в ущелье, помешать врагам катить камни или преградить грекам путь к броду. Ксенофонт-персонаж изобретателен в поиске путей, внимателен к человеческим характерам, приметлив к особенностям племен, с которыми приходится сталкиваться, к укладу их жизни. Разительный контраст с первыми книгами «Анабасиса», где хоть и указывается длина переходов (в персидских парасангах, равных примерно 5–6 километрам), но не описываются подробности пути, и приводит этот путь к очередному городу «многолюдному» или же «многолюдному и богатому» — никаких усилий описать города, отличить их друг от друга мы не видим. Греческое войско движется словно по инерции, еще не понимая, куда его заведет этот поход. Не получаем мы и объяснений об источниках сведений. И все же с первой фразы мы, будто повинуясь какому-то инстинкту, идем по пути, пройденному десятью тысячами греков, а вслед им — бесчисленными поколениями гуманитариев, гимназистов и студентов.

«У Дария и Парисатиды сыновей было двое: старший — Артаксеркс и младший — Кир». С этой простой информативной фразы и поныне осуществляется (парасанги за парасангами) переход к «настоящему» древнегреческому языку, к чтению подлинника. Потому с нее и начинают, что фраза простая и вместе с тем вводящая в курс дела. За ней такие же синтаксически прозрачные, прямые по смыслу, энергичные фразы, и в конце небольшого абзаца уже возникает расстановка сил после смерти Дария. Преданный Тиссаферном и едва избежавший казни от рук старшего брата, Кир готовится к войне против нового царя. Еще страничка с описанием набираемого Киром войска, с перечнем отрядов греческих союзников и наемников, — и Кир отправляется в путь. Этот поход вглубь огромной Персидской империи и в особенности долгое и трудное возвращение оттуда к морю и станут сюжетом «Анабасиса», дадут книге название: буквально — «Восхождение». В первый же урок, с первой небольшой порцией чтения, мы уже погружены в «суть дела».

Такой зачин напоминает другую первую фразу, столь же памятную гимназистам и студентам-гуманитариям: «Вся Галлия разделена на три части». Цезарь начинает с описания пространства, которое он намерен покорить.

В «Записках о Галльской войне» он, безусловно, ориентируется на Ксенофонта, подражая его внятности, добросовестной передаче информации обо всем увиденном и произошедшем. И это близкое сходство делает выпуклыми различия, помогает сразу же выявить притягательные особенности Ксенофонта.

Ксенофонт тоже первой фразой определяет для своих читателей-греков место действия — чужую, но постоянно присутствующую в их сознании страну. Персидская империя — единственная внешняя угроза для греческих городов, начиная с середины VI века до н. э. И она же — источник богатства, приманка для купцов и для наемных воинов, бескрайняя, полная тайн земля. Лишь небольшую ее часть описал первый греческий историк Геродот, но описал так любовно, что греческое понятие об истории навсегда неразрывно связано с географией. Чего-то в таком роде читатели ждут и от «Анабасиса», и автор не обманывает их ожидания, хотя и выполняет их на свой лад, сообщая не столько об экзотике, сколько о прозе жизни. Чем кормятся люди, живущие в неплодородной местности? Выкапывают огромные камни, обрабатывают и меняют готовые жернова на пищу. Из невидальщины Ксенофонта более всего интересует дичь (например, страус) и способы ее добычи. Любовно описан охотничий парк Кира. (Еще подробнее описывается устройство такого парка в «Киропедии» — там охотился в отрочестве Кир Великий. Персидское слово, обозначающее этот парк, Ксенофонт ввел в греческий язык: «парадиз». Потом оно пригодится переводчикам Септуагинты для обозначения того, что и вовсе никто не видал, — райского сада.)

Однако вот явное отличие «Анабасиса» от «Галльской войны»: место действия обозначено не названием страны или племени, а именами царя и его наследников.

Персидская династия Ахеменидов по части имен весьма экономна. Основатель династии — Кир Великий, которому Ксенофонт посвятит «Киропедию». После его царствования и недолгой смуты на престол взошел Дарий I (тоже Великий), дальний родственник Кира. Покорив греческие города Малой Азии, Дарий в 490 году до н. э. снарядил войско, чтобы присоединить к своей державе и материковую Грецию, но потерпел поражение под Марафоном. Десять лет спустя его сын Ксеркс предпринял вторую попытку, уже с помощью флота, и был наголову разбит при Саламине. К середине V века до н. э. военное противостояние Греции и Персии исчерпало себя, но Персия пристально всматривалась в греческие междоусобицы, поддерживала спартанцев в войне против родных Ксенофонту Афин. Такую политику вел сын Ксеркса Артаксеркс, его внук Ксеркс II и правнук Дарий II, чьим именем открывается «Анабасис».

Имя царицы Парисатиды не только уточняет, о каком из Дариев идет речь, но еще и напоминает о непривычной для греков активной роли персидских женщин в политике, задает тон рассказа об иных нравах и обычаях, в которых греку предстоит разбираться, не переставая при этом быть собой, но и не замыкаясь в ксенофобии (странно это было бы для человека, само имя которого означает «чужой звук, иноземная речь»). И вот что не менее важно для Ксенофонта: с самого начала имя царицы побуждает говорить о личных отношениях, о материнской любви, о братской вражде, о дружбе и предательстве.

Семейные раздоры и предательство Тиссаферна (нелюбимого греками, поскольку именно он управлял от имени царя Малой Азией и изрядно ее тиранил) уложились в первый абзац. Еще две страницы посвящены тому, как обиженный братом Кир собирает войско. Перечень тех, кто, откуда и с каким отрядом пришел, мог бы при всем уважении наскучить (он намного короче списка кораблей у Гомера, но эти имена, в отличие от мифологических, едва ли что говорили и тогдашним читателям). Важнее сопутствующие именам названия городов и статус участников похода: в большинстве своем они либо уже изгнанники, либо в конфликте с господствующей на родине политической партией. Политическая картина греческих полисов, их внутренних и междоусобных раздоров, наглядно проступает на страницах «Анабасиса». С ностальгическим мотивом — вернуться в Грецию, добраться до моря и привычным влажным путем домой! — сплетается невозможность возвращения. Кто-то погибнет отважно, кто-то по безрассудству. Кто-то замерзнет в пути, кто-то увлечется погоней за добычей. И все же через немыслимые, никогда прежде не виданные греками пространства, сквозь столько враждебных народов, Ксенофонту удалось провести и сохранить в живых две трети войска. Он справился намного лучше Одиссея, растерявшего всех спутников. Лишь затем — чтобы на исходе пути его настигло известие: в родные Афины возврата нет. Уезжал он больше из любопытства посмотреть, что на свете делается и из нежелания вмешиваться в безнадежные гражданские раздоры. Пока Ксенофонт отсутствовал, казнили Сократа, и его ученики сделались подозрительны афинянам; те же, кто водил дружбу со спартанцами, вдвойне.

Ксенофонт сосредоточен не столько на именах, сколько на отношениях и мотивах действий. Он тщательно разбирает, как Кир привлекает к себе варваров и как — греков. Жителей Милета тот заманивал обещанием свобод; Клеарха покорил, вслух восхищаясь им и одаряя деньгами, на которые Клеарх нанял еще больше воинов; с другими греческими военачальниками Кира связывали отношения гостеприимства — этих добровольных эмигрантов или политических изгнанников Кир угощал за своим столом. Гость и хозяин по древнему обычаю, описываемому еще в «Илиаде», связаны вечной дружбой, которую наследуют дети и внуки. Первым читателям Ксенофонта это разъяснять не приходилось, для них институт частной дружбы, а также официально оформленной проксении — гостеприимства от имени государства — были живой реальностью. Не случайно одного из гостей Кира зовут Проксен: именно он приглашает Ксенофонта в поход, а затем своей гибелью заставляет его выйти из безликой массы воинов и стать рассказчиком.

Начало «Анабасиса» написано «неизвестно от какого лица». Это не просто третье лицо — это необозначенная точка зрения. Автора как бы нет, это «сама история», без ссылок на свидетелей или мнения. Но и под этой маской мы угадываем Ксенофонта со свойственным ему интересом к семейной динамике, приобретению друзей, главному умению правителя — проявлять великодушие, главной человеческой добродетели — благодарности.

Войско выдвигается в поход. Сведения, сообщаемые Ксенофонтом, по-прежнему скудны и обезличены, речь идет о войске в целом: остановились в таком-то городе, перешли в землю такого-то народа. Длина переходов указывается с первого дня: возможно, Ксенофонт пользовался записями других участников похода или же он с самого начала делал такие пометки — а может, и на глазок прикидывал задним числом. Пока в этой аккумуляции парасангов нет ни ясной логики маршрута, ни ощущения огромного расстояния. Сам Ксенофонт, видимо, опасается, что вводная часть покажется нудной, и умело добавляет по штриху почти в каждый «отчет дня», удерживая читательское внимание. То присоединился к войску еще один греческий отряд, то вспомнились обитавшие в этих местах сатиры, жестокий миф о Марсии и поучительный — о Мидасе, то царская охота, то у Кира любовная связь возникла с женой местного властителя, а из этого и для греков выгода: красотка помогла Киру выплатить воинам месячное жалование.

И задающая ритм мера — парасанги. Ведь ничто не мешало отмерять расстояния в стадиях. Да, конечно, в каждом греческом полисе свои стадии, а персидские парасанги вроде как общеизвестны, но это легко поправимо: указать, мерой какого города решено пользоваться. Парасанги с первого дня пути уводят нас в иной — негреческий — мир. Стадии легко было бы пройти вспять, они одинаковы туда и сюда. Парасанги, как мы знаем и ждем, заведут греческое войско вглубь неведомой страны, откуда обратного пути нет — только через еще большую глушь и дичь.

На ритм, отбиваемый парасангами, ложится пока еще глухой мотив — недоверия и обмана. Первый абзац сообщил нам о предательстве Тиссаферна, второй — о коварстве самого Кира, который собирает войско против брата под предлогом усмирения непокорных подданных и лжет своим варварам и грекам о цели похода. Кир легко рассыпает посулы будущих наград, войско же опасается и за уже оговоренное, невыплаченное жалование. Все как-то нехорошо, неспокойно. Войско начинает подозревать, что его ведут на царя, кто-то вовремя откалывается, но большинство так и идет парасанги за парасангами, привычно повинуясь начальникам, не желая возвращаться с пустыми руками или же потому, что эти парасанги уже слишком далеко завели.

Они доходят до того места, где их поджидает царь с огромной армией. Ксенофонт неоднократно повторяет: центр царского войска, — то есть то самое место, куда намерен ударить Кир, ибо там находится ненавистный брат, — оказался далеко за пределами левого фланга Кира. Греки рассеивают варваров, а Кир героически и глупо гибнет, успев нанести брату рану.

Удивительно передана ситуация суматохи, в которой греки уверены, что победили они — только никак не сообразят, куда же подевался их претендент. О том, что Кир погиб и таким образом победа обернулась поражением, они узнают лишь много часов спустя. Пожалуй, вплоть до Льва Толстого никто больше так не сумеет немногими штрихами передать внечеловеческое измерение войны, движение больших людских масс, складывающееся из множества вроде осмысленных, рациональных или эмоциональных поступков, но в совокупности не внятное ни для кого из участников.

Осознав случившееся, греки решают договориться с царем и союзными варварами, обеспечить безопасное возвращение в Малую Азию и оттуда отбыть на родину. Варвары приглашают на переговоры греческих начальников и тут же их убивают. Греков подводит доверчивость — об этом Ксенофонт еще не раз скажет, и сам окажется в какой-то момент жертвой варварского коварства (и тогда сумеет спастись и спасти своих) и предательства греков (это обойдется дороже). Тем не менее и после этого первого, почти катастрофического для войска опыта, и на собственной шкуре прочувствовав чужие интриги и низость, Ксенофонт продолжает настаивать: доверие — одна из главных человеческих ценностей.

Доверие, дружба, взаимные обязательства — именно в них Ксенофонт видит основу эллинской добродетели, и именно они побуждают его сделать шаг вперед, когда варвары, вновь пытаясь обмануть греков, сообщают, что главного их начальника они казнили как предателя, но остальные в заложниках и с ними все будет хорошо, если греки пойдут на дальнейшие уступки.

Я, конечно, тут совсем не главный и мало на чем могу настаивать, говорит Ксенофонт. Но среди захваченных вами был Проксен. Проксен — мой друг. Предъявите Проксена живым и здоровым, только тогда я почувствую себя вправе о чем-то договариваться.

И эта его частная дружеская преданность спасает все войско. Проксен мертв, предъявить его варвары не могут, обман разоблачен. Греки начинают совещаться, как им быть. И обращаются с вопросами к этому самому Ксенофонту, которого еще вчера никто почти и не знал. Ксенофонт предлагает Колумбов путь — пробиваться дальше в глубь Азии, выйти к морю кружным путем.

Поколения читателей хорошо помнят возглас: «Таласса! Таласса!» — «Море! Море!» Одолев немыслимые расстояния, пройдя сквозь все враждебные племена и не менее враждебный ландшафт, греки вышли — под конец даже выбежали — к морю. Не все помнят, что на этом повествование не заканчивается. Бóльшая часть «Анабасиса» — поход уже вдоль моря, поиски портов и кораблей, постоянные междоусобные дрязги. Именно тут характеристики «коллег» становятся особенно выпуклыми: кто-то одержим страстью к войне, кто-то — жадностью к добыче. Мы вновь поражаемся и наблюдательности Ксенофонта, и умению разбираться в людях, его терпению и преданности безнадежному, казалось бы, делу, которое именно благодаря терпению, преданности и еще одному трудно определимому ингредиенту в итоге удается благополучно довести до конца, обеспечить возвращение если не в родной город, то в эллинский мир.

Трудно определимый элемент в характере Ксенофонта — как персонажа, так и рассказчика — «негромкость». Умение ощущать и представлять себя в связи с другими. Хвалиться не подвигами, а умением распознать возможности ландшафта. Почти всегда Ксенофонт представлен в роли увещевателя, советчика или младшего командира, подающего хорошую идею старшему. То есть представлен в связях, в отношениях с людьми.

Все ведь и началось для него с той минуты, как он выступил из рядов спросить, что же сталось с другом, Проксеном.

С этой минуты он ведет и оберегает войско, отсчитывая парасанги. С этой минуты парасанги наполняются содержанием — деталями ландшафта, обитающими на пути племенами, холодом, голодом, гибелью в засадах, взаимовыручкой, дикарским гостеприимством, чудесными спасениями. Эти парасанги уже не сливаются, как в начале книги.

И вот еще почему, возможно, Ксенофонт выбрал такую меру для расстояний — не только из-за ее персидской специфики. Существует гипотеза, согласно которой «парасанг» был не столько точной мерой длины, сколько мерой пути: отрезком, который можно преодолеть до привала. Его длина менялась в зависимости от ландшафта, погоды и трудности перехода. Если это так, то в «Анабасисе» особенно ясно становится главное, важное и сегодня, — человек как мера всех вещей, глубин собственной души, отношений между людьми и народами, но также и пространства, времени, природы, пути.

Так через парасанги лет, переходя от поколения к поколению, порой легко, а порой преодолевая разрывы культур, гибель цивилизаций и библиотек, сложности перевода, Ксенофонт дружески является к нам.