Михаил Рогинский

У Сороса - это вообще-то небольшой офис, забитый оргтехникой. Однако в конце года здесь построили антресоли и получился подпотолочный зальчик с белыми стенами, на которые можно вешать картинки. Экспозиция Михаила Рогинского, показываемая тут, - уже девятая в выставочном проекте ЦСИ под общим названием «15 m²» (по площади антресолей).

Выставка, конечно, не музейная. Но сам Рогинский — художник давно музейный. «Один из выдающихся представителей поколения шестидесятников, как справедливо говорится в пресс-релизе. Так что выставка в ЦСИ — событие, тем более с 1978 года Рогинский живет в Париже и в Москве появляется нечасто.

Несмотря на свой хрестоматийный статус, творчество «выдающегося представителя» до сих пор остается проблемой для специалистов. Рогинского, с начала 60-х маниакально изображавшего знаки советского быта вроде плинтуса, кафельной стенки или спичечного коробка гипертрофированных размеров, сначала приписали к попарту. С другой стороны, художника, сделавшего в 65-м знаменитую «Красную дверь» (раскрашенный муляж входной двери с настоящей железной ручкой) и еще несколько рельефов, определяют как «автора первых объектов». Наконец, Рогинского относят к «новому реализму» (направлению, оперировавшему - в пику послевоенному абстракционизму — реальными, бытовыми вещами).

В свете этих искусствоведческих споров выставка в ЦСИ, сопровожденная распечаткой интервью ее куратора с автором, может оказаться небесполезной. В интервью Рогинский - традиционный живописец, озабоченный «отображением того, как мы живем» и сохранением «сочувственного отношения к человеку». Он не может «смотреть авангард», «сам в себе борется с модерном», а любит Рембрандта, Сезанна и картину «Засада» советского художника Федора Богородского. В представленных работах последних четырех лет Рогинский - мастер московских пейзажей мусорных расцветок, выполненных в узнаваемой небрежной манере. Почти нет прежних экспериментов с текстами, коряво написанными поверх картин, нет прежних клеенок или картонок в качестве основы. Холст, масло. И ностальгия по Москве 50-60-х, которая, несмотря на грубость и мерзость, была полна «жизни», «природы» и «натуры» и уж точно лучше приглаженного Парижа.

Но ведь все из того же желания передать полноту нашей коммунальной натуры появились в свое время гигантские плинтусы с коробками и объект-дверь вместо картины-двери. Так что поп-арт с «новым реализмом» тут абсолютно ни при чем. Это старый добрый русский реализм, в котором дышат почва и судьба.

Когда же скверный советскокоммунальный мир, столь прельстительный для художника, вроде бы окончательно умер, Рогинский уважительно отказался от всякого экспериментаторства с покойным. Осталось рисовать в его память простенькие элегические пейзажи. В духе не столько Сезанна, сколько левого МОСХа. ■ Федор Ромер