Умер Виктор Кривулин

мим общий друг

Утром 18-го звонок из Питера. Позвонил интонации его «здравствуй» я все понял. «Все?» – «Все». - «Когда?» — «В семь с чем-то утра». Я знал, что Виктор тяжело болен, я знал, что к этому идет. Но все время казалось, что как-то обойдется. Надо было знать его, надо было хотя бы однажды испытать на себе мощный напор его победоносной витальности, чтобы понять, что я имею в виду.

Кривулин был поэтом прежде всего, казалось временами, что прежде всего он был «деятель». Его социальный темперамент, его немыслимая общительность, его вездесущесть и артистическая тяга к публичности иногда создавали вокруг его лирики нечто вроде дымовой завесы.

В 70-80-е годы его имя было почти что синонимом питерской неофициальной культуры, символом культурного энтузиазма. Издание самиздатского журнала, домашние семинары, кипы — вперемешку своих и чужих стихов, беспрестанные телефонные звонки из всех мыслимых и немыслимых стран, гости круглые сутки, кофе и портвейн, допросы и обыски, воспринимаемые как рутинный элемент литературного быта. Его набеги на Москву становились культурными событиями - сырьем для мемуаров. Приезжал, всех обзванивал, всех соединял, взвихривал вокруг себя пространство, заряжал атмосферу непонятной, но мощной энергией.

Умер не поэт и не «деятель», а человек, собеседник, друг. Не Виктор Кривулин, а Витя ушел, оставив нас наедине с ненадежной памятью. Вот и будем помнить, у кого как получится, — больше мы для него уже ничего сделать не сможем. Лев Рубинштейн